Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин - Страница 92

в тревожные минуты жизни, напоминая о днях её, которые, как известно, скоротечны и вот уж действительно невозвратимы, если не считать этого снова объявившегося в моей судьбе самолёта. А там, глядишь, ещё что-нибудь вернётся ко мне – чистое, юношеское, просящее лишь крыльев и неба.

Любовь

Кучум подбежал, обнюхал Дымкину голову. И вдруг нежно, всем языком лизнул в коричневый нос. И все засмеялись: «Любо-о-овь!» А Кучум просто слизнул крупинку пшённой каши, оставшуюся у Дымки на носу после утреннего кормления.

Я умилился, наблюдая за этой сценой. Но и вздохнул: нет в любви бескорыстия, всё время что-то нужно любящему за его любовь. Ведь только для красного словца брошено: «Мне всё равно: ты любишь или нет!» А на поверку-то не едино, и это легче всего доказать, условившись, что не было на носу у Дымки никакой каши, или припомнив, как часто мы сами любим и ничего не просим взамен, даже малого ответного участья.

Пьяницы

Утопил шерстяные варежки в луже недалеко от магазина – к утру вмёрзли в лёд. Стоит над ними, качаясь с пятки на носок. Минуту, другую. Третью. Наконец, загремел засов. Зажглись огромные окна магазина. И он тоже засветился. Плюнул и пошёл – за бутылкой…

Он, оказывается, не о варежках горевал, которые потерял вчера, возвращаясь с очередного сабантуя, а ждал, когда откроется магазин! И уже понятно, что день для него прожит, и хотя солнце едва встало над посёлком, ничего нового и хорошего сегодня уже не будет в жизни этого деревенского пьяницы.

А между тем: ни в ком так не хранится история народа, рода, родной деревни, как в ином деревенском пьянице. Спроси такого, где до революции стояла церковь, так он не только покажет, но и расскажет, кто эту церковь зорил, в какой избе живут их потомки и какого года царский медяк нашли в основании. Справься о том же у его очкастого городского брата, который раз в месяц приезжает в деревню – картошки взять на халяву да водочки попить, пока баба не видит, – начнёт сопли жевать:

– Затрудняюсь ответить… Дед рассказывал, да я забыл… Надо было записывать…

Я долго ломал голову, почему так: пьяный помнит, а трезвый – нет? И только недавно, хочется верить, нашёл ответ. Пьяницы (а также калеки, слабоумные или просто непутёвые, имеющие какую-либо щербинку, тем более изъян, либо особенность, принимаемую за изъян большинством людей) – ближе к матери, к сердцу, к Богу, и от этого – горячей. Не зря о таких говорят – убогие. Они живут – сердцем и помнят – сердцем. Все впечатления и знания жизни естественно отображаются в них, как в воде, а в наиболее восприимчивых сохраняются в нетронутой подлинности до гробовой доски. В то время как трезвый – что холодный. К сердцу крайний. В одно ухо впустил – из другого выпустил. А если что и останется в закрайках – потеснит новым для себя знанием, которое вместе с университетами, театрами, музеями, библиотеками и тому подобным составляет корневину его нынешней жизни.

Это не значит, что обязательно все успешные, состоявшиеся люди, вчерашние жители деревни, – беспамятные. Конечно нет! Но в убогих родовая память заметно обнажённей, и уж если есть, то почти всегда не скупая информация, а – живое народное свидетельствование. Поэтому так много национальных поэтов из деревни, ведь и деревня ближе к сердцу, к Богу. Оттого-то многие из них пьяницы, и участь их горька, слава дурна, век – короток, а дар бессмертен.

Папка водил

Вспомнились «Печки-лавочки», слова Ивана:

– Пойдут дети в школу, станут проходить море, а они уж там были! Скажут: нас папка маленькими возил…

И ещё – его рассказ о поездке с отцом в Берёзовку…

А я вот тоже запомнил из раннего детства: пошли с отцом на берег весенней Лены, стали кидать камни в звенящий, осыпающийся стеклянными иглами лёд, который сломало и понесло. Вернулись домой – я первым делом расхлестнул стекло в сарайчике (вообразив, что это тоже – лёд). Отец взял шнур от сгоревшего кипятильника, проложил границу между поэзией и прозой. Так что и теперь, сидя по многу часов за столом, я всегда помню, где эта граница.

В конце апреля

Вот и снега в лесу почти нет, только льдисты дороги да в зарослях пушистого подроста – обломок охотничьей лыжни. Но всё ещё напоминает о зиме: и холодные утренники, и пустые, безлистые ветки кустарников и деревьев, и мёрзлый, точно солью пересыпанный мох и на нём увядшие тёмно-красные кровинки отзимовавшей брусники. А в мизинец толщиной осколяпок берёзки, сломанной по осени на метлу, ещё не почернел на месте разрыва и щепастый торец так хорошо, как серебряная монетка на грязи, виден среди тёмных пихт и ёлок.

Вода и камень

По телефону – с учительницей русского языка и литературы (о поэтических страничках, что я делал для газеты):

– Большое спасибо! Настоящие поэты. Хорошие стихи. Нам надо знать. Вода камень точит… – И т. д.

Камень точит… Как самому, точа, – не источиться? Когда ты сам – совсем не камень…

Читатели, как всегда, не знают ответа. Даже такого вопроса для них не существует. Требуют точить и точить.

Не скучно – грустно жить. Почти невозможно. Добивают Заболоцкий и Пастернак: один со своим «Не позволяй душе лениться!», второй с дидактическим «Не спи, не спи, художник…».

А ради чего – не позволять, не спать? Для того чтобы однажды остановиться и понять, что ты в этом мире тотально одинок и никому, в общем, не нужен, а вся надобность в тебе – как в кресале или точиле?

Детали

Подскребая за оградой дровяные щепки, коринки и тому подобный вседневный сор, уподобился прожжённому пьянице, знающему одну, но гибельную страсть, и смышковал на дне канавы аж две целёхонькие бутылки водки с красивым названием «Журавли». По всей вероятности, потеряли ещё зимой, надо полагать, во время кровопролитной ночной драки, по обыкновению, увенчавшей субботние танцы, а найти наутро не смогли, как ни рыскали в сугробе голыми руками. Они, бутылки, вытаяли на весеннем солнцепёке и лежали теперь у тропинки, по которой день-деньской ходят в сельсовет, на почту и в магазин. Но такова сила предубеждения, что никто не догадался нагнуться и проверить, вправду ли пустые, раз этак беспризорно валяются на виду у всей деревни. А писатель Антипин пошёл, вооружённый граблями, лопатой и другим сельскохозяйственным