Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин - Страница 64

городить, так сказать, с лицевой стороны дома… Думы старухины обратились к стайке под горой, однако умерли сами собой, перегороженные забравшим переулок горбылём… Нет, если разобраться, то можно было, конечно, и отвоевать переулок, опыт хожения к нему у старухи был, но не было толку в переулке – всю зиму пурхаться через огород в сугробах, да и не набегаешься с ведёрком…

В ячейки занавесок замигали первые звёзды, но не они заняли вдруг старуху, хоть она и подивилась, сколь незыблемо и отлаженно протекает их небесная жизнь… Августина Павловна даже соскочила и молодухой побежала к окну – воочию удостоверить случайную догадку. По первым расчётам выходило не то чтобы справно, подъезда для бульдозера, конечно, не получится всё равно… Но и не из-под горы таскать! Тут и рассуждать нечего. Остаться без угольника? Плюнуть на всё? Ну-ка, плюнь! Не жизнь тогда будет, а кислые щи. С другой стороны, обмозговать такое дело нужно с Колымеевым, ведь только его стараниями росла теперь черёмуха и для чего-то же он вошкался с ней, поливал да удобрял…

Старик шелестел в кухне вечерними газетами, за которыми она запамятовала сходить к почтовому ящику. «Сам сходил!» – с обидой, поднявшей в ней все прежние огорчения, старуха сжала губы. На удивление, Колымеев принял её идею стойко. Он даже вырубил бормотавшее радио и отложил очки, весь обратившись в слух.

– В огород снести, а после пилкой исшаркать на дрова, – замирая от своих слов, не указывала, как раньше, а советовала Августина Павловна.

– На дрова?

– А куда больше? Либо на ссорище?

– На свалку-то, поди, зачем?

– Дак вот, Володя. Говорю – в огород снести, а с попилкой можно и погодить…

Ни тени недовольства на лице старика, ни шатнувшегося в огорчении желвака.

– Печь побелить на второй раз… – вздохнула Августина Павловна. – Обшелупонилась – а множко ли мы топили нонче? Сколько хошь плохая извёстка покупная!

– Раньше сами варили из камней, а теперь! – Палыч в сердцах подвёл итог своего и общего времени…

Ночью старик подходил к окну и, напрягая глаза, смотрел в темноту. Так долго это длилось, что начинал сомневаться, он ли это глядит в темноту или она, как на добычу, ощерилась на него запотелым стеклом. В огороде жило ещё одну ночь дерево, а не то чёрная лошадь пришла и встала под окном, поворачивая добрую морду на тепло и запах человеческого жилища. О, хоть бы краем губ прошептать о её решённой судьбе! Что же, судьба черёмухи была маленькой победой старика в этой жизни, и жалеть не о чем. Был и цвет весенний, будет и осенний пепел. То и в судьбе самого Колымеева, если разобраться, никогда не было одной погоды. И всё же, всё же…

На скрип половиц явилась старуха. Прежде голоса: «Не спишь, Колымеев?» – замелькала белизной ночнушка.

– А холодно здесь, Гутя, как в морозильнике! – сиплым голосом не сразу отозвался старик. – И печь хорошо протоплена, но с вечера есть тепло, а к утру нету!

– Упоровы окошки в подполье пораспахнули – чё ты хошь? Нояберь на носу, а они и закрывать не думают. Бойлеры везде натыканы!

Опустили головы, налитые свинцом годов и мыслей. Потом старуха встала и подалась обратно в зал.

– Дверь не закрываю! А то который день поляживает в покое, а мне тут как хошь одной!

…Старик пробудился от шума. Это кричала в трубку телефона раньше него поднявшаяся старуха.

– Кто-то, видимо, ошибся номером, – догадавшись, что он тоже проснулся, заглянула в спаленку Августина Павловна. – Спи спокойно.

Сказано было, как будто успокаивала в чём-то. Старик откинулся на подушку и до света пролежал с открытыми глазами.

В последнее воскресенье октября наметили постройку.

Ранёхонько проснувшись, старик какое-то время не вставал, стараясь найти в себе незримую струну, чтобы потянуть за неё и привести руки-ноги в движение. Старуха грохотала в кухне, обухом топора разбивая в тазу крупный уголь; мимо окна ползла вихлястая полоска дыма. Наставший день не тревожил, коль скоро всё сказано и решено, а черёмуха распилена на чурочки и складирована в поленницу, да часть уж и сожгли. Одно огорчило: на левой ноге, пониже колена, вздулось красное пятнышко. Должно, нашаркал суконным одеялом… Но старик надел очки, и сомнений не осталось: «Опухоль!» Не уходила, подлая, из него, а затаилась на время, чтобы в оконцовке дожать наверняка. Пока старуха не вошла в комнату, он спешно натянул трико, а поверх рабочие штаны. Даже ухмыльнулся нервно: чего, собственно, ожидал? Прошёлся по спаленке, подозрительного в походке не обнаружил, а вскоре привычно сидел на скамеечке и позёвывал в ладонь. Старуха ладила на печку чепарушку с супом да чайник. В чайнике побрякивали стекляшки – фляга с водой стояла в сенцах…

После завтрака он потащился к Чебуновым за доской. Идти на поклон к Чебуну не хотелось, он хоть и сам обещался выделить из своего запаса, но мог в последний миг вильнуть.

Справив утренний убор, Чебун в жарко натопленной летней кухне до одури опивался горячим чаем, макая в кружку куски хлеба и жуя столь сосредоточенно, словно подозревал в выпечке спрятанный гвоздь. Волосы сопрели на литой голове, а крупный нос больше покраснел, и к кончику его, едва Палыч сунулся в кухоньку, катилась испаринка. От выстроенных на печке чёрных кастрюль пахло горелой пшёнкой. Лампочка под потолком скудно освещала затхлую комнатёнку. Чебун радушно указал гостю на топчан, укрытый тужуркой, а сам сыто отвалился от стола и щёлкнул выключателем. Жёлтые обрывки уползли в цоколь, в кухоньке стало ещё серее, только сизое перо рассвета лезло во вдавленное окошко.

– Беречь энергию надо, – пояснил ситуацию с лампочкой Чебун. – Закуривай!

И бросил с подоконника на топчан пачку сигарет, отпачившую от стекла.

– Не люблю я покупной! Редко смолю его, листовухой пользуюсь в основном… А Ларка с Борькой где же?

– Ларка на пекарню с утра удрала. Хлеб, что ли, баяндаевским выпекать надо… – недовольно выразился Чебун, о сыне умолчав.

В сумраке багровели его распаренное лицо и крупная, в сетке синих жилок лысина, а глаза глядели мутно.

– А я думал, всё с молодухой поляживаешь в постели! – Не сводя взора с Колымеева, Чебун провернул лопнувшей спичкой в зубах. – Эх, жись ты моя, жись! Да, Володька? Жить бы, говорит, да радоваться! Разве я думал когда, что так-то мыкаться придётся?..

Вдвоём в несколько ходок сносили из-под сарая древесным червём обтрухлявленные, но годные строительству обрезки, определили на месте спиленной черёмухи. Вышло не с излишком, но сообразить сараюшку можно какую-нито.

Запыхавшись, сидели на чурбане спиной к спине, вздрагивали