Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин - Страница 131

131

Распутиным. После вечера в местном Доме литераторов он подошёл ко мне, назвал по имени-отчеству, стеснительно попросил адрес электронной почты. И вскоре написал, прислал свои стихи, потом – рассказ. Ни то, ни другое, честно говоря, не произвело никакого впечатления. Но юноша был добрым, ясным, без обид принял пожелания – видит Бог, весьма бережные, щадящие, на самом деле не отвечающие моменту. Он, вполне вероятно, понимал это, но в себя не уходил, не отчаивался, зла, надеюсь, на меня не затаивал. И спустя время снова оказывался на связи, что-то отправлял и так же внимательно, чутко вслушивался в каждое ответное слово. И я тоже запросто стал слать ему весточки, делился какими-то ссылками, интересными публикациями, понравившимися стихами. Он радостно откликался, благодарил. Однако ничего нового уже не предлагал, а в последнем письме посетовал на свою нескромность и вскользь упрекнул в том, что сам-то я свои сочинения с ним не обсуждаю. А потом и вовсе замолчал и года три, наверное, не подавал знаков, так что я уже почти забыл о нём. И каково – как говорится в таких случаях – было моё удивление, когда в мае 2023-го я неожиданно встретил знакомое имя на страницах иркутской «Сибири»…

Это уже был поэт, которому, пожалуй, не нужны мои советы. Который не пришлёт новых стихов в надежде услышать что-нибудь стоящее. Он уже состоялся без моего участия, ибо и без меня, без моей критики прошёл огненные тигли, из которых вышло не одно поколение российских рифмотворцев от Дениса Давыдова и Михаила Лермонтова до Николая Гумилёва и Бориса Слуцкого. Нет, он не вырос – вымахал за эти годы отсутствия и в смысле жизненного опыта стал, может быть, даже не вровень мне, а выше. Потому что в его судьбе уже было то, что стирает границы возраста и возводит к таким пределам осмысления действительности, которых не всякому достичь:

Знаешь, война – совершенно не весело.

Был ты, к примеру, здоровый пацан.

Вдруг вместо глаза – кровавое месиво:

Нету теперь половины лица.

Кто-то взывает молитвенно – Отче наш,

Кто-то – к Аллаху, как вспыхнет заря:

Только бы это когда-нибудь кончилось,

Только бы это всё было не зря.

…Современным писателям, даже одарённым, не хватает одного – события. А без настоящего события нет подлинного чувства, нет сердечного участия и необходимой нежности и любви к тому, о чём или о ком пишешь. Да – нежности и любви. Или, как в этих стихах, – боли и горечи. Боли – потому что действительно больно. Горечи – потому что не от поэтических стрел, но от пуль и снарядов гибнут товарищи. И ещё тут ранняя усталость. Она не от творческих семинаров и книжек – оттого, что хочется просто жить, посещая, кстати, эти самые семинары и читая эти самые книжки. А вместо этого нужно каждый день стрелять и окапываться, чтобы самому не схлопотать в ответку.

У Садига Мамедова это событие есть. И есть всё остальное. И он – талантлив, поэзия его по-мужски скупа на слова и не расточительна в чувствах. Он не учился в литературных институтах. Многие строчки его стихов оставляют ощущение природной нестёсанности, сколь грубой, столь и естественной. Но ему приглаженности, глянца этого сияющего и не нужно. Должность сурового наставника и единственно справедливого судии в случае с Садигом Мамедовым взяла на себя война. А у неё своя мера ценностей, свой аршин. И уж в этом начинающему поэту точно свезло. Иначе велика была бы вероятность так и остаться производителем мёртвых бескровных стишков и всю жизнь ошиваться в каком-нибудь Совете вечно молодых литераторов СП России, бесконечно колесить с одного писательского хурала на другой да читать со смартфона свои жалкие опусы…

Мы списались с ним, когда он после ранения оказался на лечении в посёлке Ивановке Херсонской области и наконец-то появился на проводе. В душу ему я старался не лезть, лишних вопросов не задавал, да и сам он поначалу не касался главной темы, как будто ничего такого в его жизни не было. Говорили исключительно о литературе. К тому времени я посетил личную страничку Садига в Интернете, прочёл стихи, написанные и выложенные им с того момента, как прервалось наше общение. Назрели кое-какие мысли, замечания. Что-то требовало пояснений, а значит, рождало чувство досады, ибо ни в какой сопроводиловке поэтический текст не должен нуждаться, от этого он только теряет. Так, очень правдивое и эмоционально сильное стихотворение Садига, этакий натужно-страстный монолог человека на войне, ломала – всё равно что о колено – предпоследняя строфа. В ней неожиданно возникал совершенно неуместный, с моей точки зрения, образ известного мультипликационного героя, которого я никак не мог соотнести с теми мрачными реалиями, что живописал автор:

Кузов «Урала» – набитый трамвай.

Путь – отбивающий почки, несносный.

В прорезях тента – сгоревшие сосны

Жёлтыми иглами машут: «Бывай».

Щепки летели – валил я сушняк,

В печку полешко – топилось бунгало.

Дерево выло, трещало, стонало.

Либо оно, либо я – было так.

Вовсе не женскими ласками пах

Трогала в стужу окопная сырость.

Комья земли с насекомыми сыпать

Не прекращали при танковых «Бах!»

Вовсе не праздничный брызгал салют.

«Фосфорный дождь!» – доносилось из раций.

Выл истерически дрон-камикадзе.

Сунешься, спрячешься – всяко убьют.

Были, кто мне бы сгодились в отцы,

Были и юные, нежные лица.

В госпиталь кто-то отправлен лечиться,

Кто-то – в Россию, положенный в цинк.

И далее:

Мой обожаемый фрукт – апельсин.

Я – апельсин, только сморщенный, выжатый.

Долг перед Родиной выплачен! Где же ты,

Мой Чебурашка? Приди и спаси…

Зачем, для каких таких целей понадобился тут этот Чебурашка? Как он затесался в стихотворение о войне? Почему именно к нему, словно к высшей воле, обращён голос поэта?..

Эти и другие вопросы я задал Садигу, попеняв ему за техническую небрежность отдельных сочинений и предложив замену. И первое, что выделило его, теперешнего, – решительная твёрдость позиций, которые он не собирался сдавать. Он уже не смотрел, открыв рот. Наоборот. Получив стихи с моими помарками, править что-либо на чужой лад запретил, все мои резоны отмёл. Иные стихи, отобранные

131