Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой - Страница 58

class="p1">— Сменили его, — сообщил Макс прямо ему в ухо. — Знаешь, кто? Зорро! Помнишь Костю Найденова? Который сперва Дедулей звался? Он, как вернулся, позывной сменил, дескать, раз я благородный мститель и мастер клинка, значит, буду Зорро. Эй, не спи, нельзя! Госпиталь вспомни, Костю Найденова, которого Гриффин начинал на дроновода учить…

— Костя Найденов — это Молчун, — прошептал Данила и провалился, не в силах больше держаться, в стремительно крутящуюся тьму.

Глава 17

Шило в мешке

Руки сами делали привычную работу, губы улыбались, и ни одна, ни единая просьба или надобность не проскакивала мимо внимания. Но в голове, где-то в самой глубине, слова сами собой складывались в строчки:

…его под утро привезли, но это мимо меня. Я тебе потом расскажу, как тут у нас все устроено. Да и неважно это.

Сашкино дежурство было. Я же рассказывала, что Шаповалов теперь здесь? То есть не «теперь», а «пока». Крови он тогда много потерял. Сейчас-то уже не пациент, другого бы отправили поглубже в тыл — восстанавливаться, но Сашка — нет. Рук-то и у нас тут не хватает. Так что и ассистирует, и сам оперирует. Ну и Юлька здесь, конечно, уж не знаю, как ей удалось перевод выбить. На первый взгляд, вроде и нехорошо вот так с передовой сбегать, но куда она без Сашки-то? И она теперь тоже Шаповалова, они тихонько так поженились, такие молодцы. И обвенчались тоже!

Тут церковка есть неподалеку, ну то есть не совсем неподалеку, но все же. Там батюшка такой чудесный, с ума сойти! Приезжаем мы на нашей «санитарке», картина маслом! Шаповалов еще бледно-зеленый (Илья Сергеич — маг и кудесник, но после такой массированной кровопотери что угодно могло отказать, знаешь, бывает, когда организм уже перестает принимать: лей не лей, чужая кровь не впрок, Юлька его травами какими-то отпаивала, тете Маше сноха сибирская присылает), да еще располосованный, наподобие индейца, лицо еще не зажило, Юлька рядом с ним тоже тонюсенькая да прозрачная (ну она всегда такая была), тот парень, из которого Сашка тогда гранату вытащил (там все брюхо разворочено было, дренажи еще не сняли, и вместо одного берца — гипсовый «сапог»), ну и я. После суток, и видок соответствующий, синяки такие, что глаз и не найдешь.

Хороша, в общем, компания. Брачующиеся и мы вроде как свидетели с этим Димкой. Ох, сразу Дятлова вспомнила: никто не знает, где он, что с ним. Уходил — у отца его инфаркт был, мать разрывалась между ним и сестрой (ну ты знаешь). Ладно, будем верить, что… что вот просто — мы не знаем.

Про батюшку. Вылезаем мы из «санитарки», а батюшка нас на пороге встречает. Улыбается! Мне даже показалось, купол на маковке засиял, как будто солнышко вылезло.

— Сразу две пары?

Когда сказали, что женятся только Сашка с Юлькой, он как будто даже чуть расстроился. Такой милый! Я впервые венцы так близко увидела. Даже в руках подержала! Ну то есть над Шаповаловыми. Это, говорят, хорошая примета. Когда вернешься, мы к этому же батюшке пойдем, ладно?

Когдатошнее тупое отчаяние, смытое очищающей яростью, сменилось вовсе не отвратительно-унылым «принятием», врала дура-психологиня, что выдумала идиотские «пять стадий горя». Все совсем не так. Ольга давно не задавала себе мучительно-болезненного вопроса: жив ли Виктор? Конечно, жив, это вообще не вопрос. Верить — это ж не взывать страстно к небесам: «Пусть он будет жив!» Нечего истерику-то устраивать, как будто сомневаешься. Ты не сомневайся, просто жди и делай свою работу.

Отвлеклась. Вижу, новенький у меня в палате. Точнее, не в палате, а в коридоре, но это неважно, так бывает… Замотан с ног до головы, снеговик, а не человек, только глаза сверкают. Весело так сверкают. И голос веселый. Хотя с ходу и не разберешь, откуда говорит-то. Я ему про коридор объяснила, ну что, как в палате место освободится, его туда, может, завтра, а может, даже сегодня. А он, представляешь, смеется:

— Да мне и тут неплохо. В палату только по делу заходят, а тут лежи и на красоток любуйся.

Замотанный весь, а бодрится. Губ не видно, но не шепелявит, значит, зубы целы. Знаешь, многие бойцы стоматологии больше, чем полостной хирургии, боятся. Шаповалов из каких-то волонтеров выбил оборудование и прочее необходимое, не в каждой столичной клинике такое есть, как в наших полутора зубных кабинетиках. Сам-то он больше все-таки текучку оперирует, но изначально-то — стоматолог. Не протезист, но все же. На самом деле тех, кому реально протезирование нужно, их единицы, потому что Сашка — умеет. Не только челюсть разбитую собрать, но и зубы сохранить. Однокурсника своего к нам вытащил. Но я все равно зубных врачей боюсь, глупая совсем…

Обмотанного бинтами снеговика звали Данилой. У него не только голос был веселый, он еще и вставать пытался!

— Пить? Обезболить? — Ольга мягко придержала замотанное плечо.

— Да нет, нормально все. Чего мне сделается-то? Посекло малеха, а так я целый.

Ну да, видим, какой ты целый. Юлька, которую Ольга встретила, выходя на дежурство, вздыхала сокрушенно:

— Седировали его по полной, может, поспит хоть. Но мало ли. Ты, главное, осколок с тумбочки не убирай и всем скажи, чтоб не трогали: он особо просил, чтоб не выкидывали.

— Из него достали?

— Там еще несколько миллиметров — и в сердце. Да еще кровит отовсюду, Сашка замучился сосуды шить. Ну и аминокапронка, конечно. Ты смотри там, может, повторять придется.

Повязки сейчас были чистые. И все же…

— Ты точно пить не хочешь?

— Ну… можно. Только обольюсь же, тебе работы добавлю… — снеговик как будто смутился.

— Не обольешься, — засмеялась Ольга.

Подержала стакан с трубочкой: захочешь — не обольешься.

— Спасибо.

Выпил он с полстакана. Подумал, попил еще немного.

— В туалет?

— Типа судно, что ли? Не, не надо.

— Да у тебя вроде руки-ноги двигаются, тебе только вставать сложно будет, голова может закружиться. Пойдем, помогу. Или давай я лучше коляску подгоню.

— Бэху-то? Не, давай потом.

— Ну позовешь, если…

Она уже почти отвернулась, сделала шаг, когда в спину ударило все такое же веселое:

— Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?

Горло перехватило. Но Ольга, конечно, справилась. Только остановилась, оглядываясь. Осколок лежал на тумбочке — маленький, невзрачный.

Снеговик как-то моментально просек, куда она смотрит:

— На шею повешу, — все так же весело сообщил забинтованный рот.

— Осколок-то? Да, говорят, еще чуть-чуть — и до сердца дошел бы.

— Я везучий, — он сообщил это так, как сказал бы «у меня кровь первой