Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза - Страница 133

133

появились Эстузия и Регина. Их освободили. Сестры обнялись. Ханка будет вспоминать этот незабываемый момент каждый свой день рождения, и будет помнить лицо сестры, обезображенное побоями, ее опухшие веки, потрескавшиеся губы и покрытое синяками тело.

Почему немцы, которые никогда не отпускают свою добычу, выпустили двух молодых женщин из 11-го блока? И только их? Потому что Робота и Гартнер все еще находились в карцере! Потому что Брох, внимательно следящий за Эстузией и Региной, надеется, что ему удастся вывести из тени их сообщников?

Со слезами на глазах Эстузия призналась сестре: они с Региной рассказали Броху, что передавали порох мужчинам из Sonderkommando, погибшим при восстании. Они сказали, что делали это ради хлеба. Притворяясь, что действовали ради наживы, девушки могли отрицать свое участие в Сопротивления и так защитить своих товарищей и подруг. Яков, который ходил от одной к другой, чтобы ухаживать за ними и кормить, помог девушкам внести последние штрихи в рассказ, не пропустить ни единой детали.

Зенка Фришлер говорит: «Когда я хотела поговорить с Региной, она оттолкнула меня со словами: “Умоляю, не подходи ко мне. Я под наблюдением”».

Встреча

Проходят дни. Ноа и его спутники каждое утро просыпаются в уверенности, что до конца дня их арестуют. Они думают о Роботе, которая продолжает хранить молчание и на которой, должно быть, живого места нет. Ноа Заблудович рассказывает: «Однажды утром Яков зашел в прачечную, чтобы передать Моше Кульке новое сообщение: “Сегодня, в девять вечера, Ноа должен прийти в 11-й блок. Она хочет его видеть”».

Моше Кулька родился и вырос в Цехануве. Он знает, кто такая «она». Назначается сбор еврейской ячейки Сопротивления Освенцима. «Выйти ночью на улицу в Освенциме, было!.. – рассказывает Исраэль Гутман. – Заходить в бункер! Довериться Козальчику! Беседовать с ней в камере бункера! И он пошел туда!».

Ноа Заблудович – человек, неподвластный смерти. Когда у него появляется идея, никому не под силу его переубедить. В Цехануве, несмотря на опасения родителей, он согласился работать по фальшивым документам, предоставленными одним из Volkdeutsch, и почти два года водил грузовик, помогая евреям в гетто Млава и Макув недалеко от Цеханува. За несколько недель до депортации евреев из своего города он оскорбил офицера СС, избивавшего еврея, после чего скрылся. Его нашли, посадили в тюрьму и приговорили к смерти. Пинхас целовал сапоги командира гестапо, умоляя его отпустить брата. Эсэсовецос освободил Ноа за день до того, как евреев отправили из Цеханува в Освенцим. Он был убежден, что, куда бы Ноа ни отправили, его ждала смерть. Ноа выжил. А в 1944 году он даже решил бежать из Освенцима – и, без сомнения, так бы и поступил, ссли бы не Пинхас, который вмешался, умоляя его подумать о последствиях: «Ты знаешь, что они сделают с твоей семьей, если тебя поймают. Так что забудь об этом. Пожалуйста, забудь».

Пинхас, который крепко спит, не знает, что его брата «пригласили» в 11-й блок. В назначенный час Ноа выходит на Lagerstrasse. Ему нужно пройти через два переулка, чтобы добраться до 11-го блока. Лагерь освещен тускло, но караульные на сторожевых вышках следят за перемещением теней и получили приказ стрелять при малейшем подозрительном движении. Ноа, прижимаясь к стене, поднимается по трем ступенькам в блок смерти. «Яков пришел за мной и провел внутрь 11-го блока. Там находился Blockfhürer, эсэсовец. Козальчик сказал, что я его двоюродный брат, парикмахер. И попросил меня на идише: “Побрей его как следует”. <…> И вот он подошел к шкафу и достал бутылку шнапса, жестом показывая, чтобы я не пил. Он наполняет три стакана, Prost[533]. Мы пьем за здоровье, и я проливаю содержимое своего стакана на пол, он снова наполняет стаканы, бутылка пуста, он идет за другой, его глаза закатываются, он падает в кресло и засыпает. “Ноа, пойдем!” – обращается ко мне Яков. Он хватает связку ключей, большую такую, и спускается по лестнице, и из каждой камеры, на всех языках, слышится: Яков, спаси меня, Яков, помоги мне, Яков! Он подходит со мной к двери одной из камер, открывает ее, заталкивает меня внутрь, закрывает камеру и исчезает. И я вижу страшную картину. Яков получил приказ от главы СС оставить этих женщин голыми, без одеял. Роза лежала на земляном полу, одна в крошечной камере размером два на два метра. Потолок и стены были забрызганы кровью. Я посмотрел на нее и тихо заговорил. “Ты здесь?” Я заверил ее, что да».

Юноша остается стоять, устремив взгляд на стену, из стыдливости, из отчаяния. Он не смеет взглянуть на обнаженную, истекающую кровью женщину, скорчившуюся на грязном полу. Роза бормочет: «Передай им вот что: я сделала то, что должна была. Я знала, чем рискую. Передай им, что я последняя, кого они посадят в карцер. После меня никто не спустится туда. Передай им: “Hazak ve ematz” [Будьте храбрыми и мужественными]».

Дверь открывается. Ноа, пошатываясь, выходит. Яков запирает дверь на ключ.

Исраэль Гутман завершает рассказ: «Он передал нам послание Розы. Она сказала, чтобы мы не боялись, она не сломается. И она нас не выдала!».

Неповиновение женщин

Восстание Sonderkommando вызвало волну шока. Кипора Гутниц была назначена ночной медсестрой в женский блок для умалишенных. «Они кричали по ночам и издавали пронзительные вопли. Эсэсовцы держали там сумасшедших, чтобы сводить с ума других пациенток. Их забавляло, как они запрыгивают на верхние койки, откуда на женщин сыпался дождь мусора и кирпичи». Медсестра Анна Яхнина подтверждает: «От криков сошедших с ума женщин нас бросало в дрожь».

В октябре в больничном лагере был издан декрет об ограничении передвижений. Женщины должны были оставаться запертыми в блоках, завесив окна одеялами. Готовилась новая селекция. «Когда прибывали грузовики, отобранные пациентки с помощью медсестер должны были забираться внутрь», – объясняет Ципора Гутниц.

Ципора подошла к Орли Райхерт и сказала: «Я не буду помогать Aufseherinnen выводить пациенток из блока. Лучше я сама сяду в грузовик». Орли попросила ее соблюдать благоразумие и подчиниться приказу. Вместо этого Ципора велела медсестрам раздать пациенткам палочки и ложки. «Защищайтесь, бейте, кричите, орите, вам нечего терять». Когда раздался крик «Jüden! Aufstehen! [Еврейки! Встать]» и эсэсовцы и капо вошли в блок, чтобы отобрать больных, они обнаружили, что женщины сидят на кроватях, кричат во все горло и бьют по койкам тем, что им удалось раздобыть. «Крики и вопли продолжались два часа, – рассказывает Ципора. – Было понятно, что у женщин что-то происходит. Но никто не знал, что именно». Капо и эсэсовцы вышли. После этого воцарилась смертельная тишина.

Маргита Швальбова подтверждает: «В октябре, во время отбора в Revier, впервые в истории женского лагеря Биркенау еврейские медсестры отказались вести пациенток к грузовикам. И именно глаза Малы, глубокие в своей

133