Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова - Страница 23

бездонную тьму иллюминатора и видишь только красный огонёк на левом крыле самолёта.

Впрочем, этот рейс Минск — Тбилиси словно весь был окрашен в розово-красные тона. Уже в аэропорту Шота Руставели я узнала, что, оказывается, самолёт попал в грозу: его немного трясло, и кто-то даже вслух читал молитвослов.

Ничего этого я не слышала. Зато было чувство завораживающего восторга, когда самолёт, подрагивая, вонзался в тёмно-розовые облака, и тьма за окном из чернильно-синей становилась багровой — готовой обрушиться ливнем на землю.

Он и обрушился за несколько минут до прилёта. Шофёр, встречавший меня в аэропорту, рассказал о дожде с таким удовлетворённым видом, как будто он лично повелевал стихиями.

— Земля обновляется, — заметил он со знанием дела. — На то и весна.

Это было удивительное чувство. Южные города обладают магическим свойством аккумулировать запахи. Бог его знает, что тому причиной. Может быть, тёплый климат, раскрывающий ароматы в нагретой земле и горячем воздухе? А может, обилие диковинных, теплолюбивых растений и деревьев? А может, сам солнечный свет, процеживаясь сквозь облака, пропитывается пряными соками земли, на которую ему предстоит упасть? Кто знает?… Но и свет, и воздух в майском Тбилиси благоухали.

Розами полыхал весь город: кусты около церкви Кашвети — самой старой тбилисской церкви — были сплошь усыпаны тугими оранжевыми бутонами. Пространство около знаменитой Плачущей скалы (грунтовые воды орошают её так обильно, что кажется, будто скала плачет все три времени года, кроме зимы, а зимой превращается в скорбный ледяной памятник собственным слезам) было усажено кустами алых и белых роз. Розы окружали памятник Матери-Грузии, пламенели в парках и скверах, заплетали тбилисские балконы, выстилали подъём к Метехскому замку и аллеи Нагорного парка на Мтацминде.

Белые, алые, пурпурные, розовые, лососёво-оранжевые, сиреневые, бархатновишнёвые, почти чёрные и жёлто-лимонные, золотые, пышные и скромные, миниатюрные, как незабудки, и огромные, как апельсины. Цветы пахли пылью и нагретым розовым маслом, и в сладком этом аромате угадывалась печаль.

Невозможно было понять, каким образом этот обновляющийся весенний мир — цветущий, яркий, солнечный город — не увидит больше человек, любивший его всем сердцем? Для кого он был единственным в мире, родным до каждого камня в мостовой, каждой улочки и проспекта, каждого памятника и малой травинки в городских парках. Что и розами, и горами, площадями и набережной, и даже скромной и тихой улочкой Патардзеули, на которой располагался наш с Магдалиной хостел и к которой так шло её название («патардза» по-грузински — «невеста»), мы будем любоваться одни. Без нашей общей подруги, чья немыслимо страшная гибель в марте 2025 года потрясла нас.

Не хотелось бы муссировать тяжёлую тему. В упорстве, с которым люди обращаются к теме смерти, есть что-то дьявольское или… инфантильное. Одни с жадностью стервятников смакуют подробности чужой гибели, словно живут по правилу: «Людей всегда будут интересовать три вещи — чужая постель, чужая смерть и чужие деньги». А вторые, видно, следуют строкам: «Кто мало видел, много плачет». Любое событие, мало-мальски выпадающее из рутинной череды дней, для них уже нечто экстраординарное. И поневоле вспоминаешь рассказы о фронтовиках — настоящих, повидавших многое, прошедших через ад сотен боёв. Они не любили говорить о войне, не хотели вновь и вновь переживать её наяву. Этот ад принадлежал только им, и они не переносили его на других людей.

Мы, не сговариваясь, дали друг другу слово, что будем избегать тяжёлых воспоминаний — и в разговорах, и в прогулках по городу.

Но с самого приезда два странных чувства — или видения — неотступно преследовали меня. Отчётливо вспоминались тёмно-розовые облака, которые, подрагивая, рассекал ночной самолёт, и невесть откуда взявшийся весёлый, злорадный голос каркал:

— Сглазила, сглазила! Р-р-разочаррроваллл!

Мне вспомнилось, что во время прежних своих приездов в Тбилиси я неизменно произносила тост за этот город, который никогда, даже в сложные 90-е годы, не разочаровывал. Он всегда был светел, доброжелателен и гостеприимен. Каждое пребывание в нём было радостным.

А тут внутренний голос продолжал злобно каркать:

— Сгллазззила! Р-р-разочаррроваллл!

Я не могла унять его. А вокруг бушевала, цвела тбилисская весна, слагала ликующую песнь во славу жизни. Да что там деревья и трава — даже фигурная оконная решётка и та была частью природы. Очень красивая, она была выполнена в виде вьющейся виноградной лозы. Мастер-умелец заботливо выковал и ажурные листья, и налитые гроздья, и трогательные завитки молодых побегов. Солнце играло на отполированных металлических ягодах, но мне хотелось задёрнуть занавески, чтобы не видеть этого блеска.

— Давай поедем… — Магдалина посмотрела на меня и запнулась. — В… Ботанический сад. Представляешь, как там сейчас красиво?

Это было высшим проявлением мужества. Это было деликатно. И я мысленно поблагодарила Судьбу, что дала такого человека в друзья мне.

Ботанический сад в Тбилиси развернул перед нами всю палитру своих цветов, запахов и звуков. Разомлевшая после дождя, исходящая паром чёрная земля пропитывала воздух вкусным, жирным запахом. Тысячи набухших семян в ней готовились к рождению новых ростков, новой жизни.

Пихты, туи, кипарисы, ели и сосны окружили себя голубоватым облаком — их густые смолистые испарения становились на солнце зримыми и плотными. Капли влаги вспыхивали на кончиках игл, как бриллиантовые серьги. Лужайки напоминали пёстрые цыганские юбки, разложенные на траве: золотились одуванчики и купальницы, полыхали герани, тигровые лилии, синим огнём горели незабудки и медуницы, белели куртины пролесок.

От этого великолепия захватывало дух, но сделать вдох было трудно: такое смешение ароматов я помнила только по Воронцовскому парку в Алупке в далёком детстве.

Сад был на возвышенности, и город был виден как на ладони: древняя крепость Нарикала, Кура, золотой купол Самеба — самого большого храма в Тбилиси, памятник Матери-Грузии. Красота этого города, со всех сторон окружённого горами, строга и лаконична. В ней много сдержанного благородства, о котором когда-то рассказывал мне повар-грузин в маленьком подвальчике грузинской кухни в Баку.

— Смотри, дорогая, — вздыхал он, — ты думаешь, что хачапури — это просто кусок теста с маслом, сыром и яйцом? Неэт! Это философия и поэзия народа.

Румяные, высокие хлебные борта — это горы Грузии. Куда бы ты ни шла, тебе не скрыться от них. Они всегда помогут тебе, если ты честна и права, но они же и накажут тебя за бесчестие. И простят, если будет нужно. Масло и сыр — это полноводные грузинские реки, питающие землю и виноградную лозу. А яйцо — солнце над Грузией, да светит оно вечно! Вот что такое хачапури! Только мы, скромный народ, о многом не говорим. О многом надо только догадываться, чувствовать. Понимаешь? Надо догадываться!