Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин - Страница 27

вы спрашивали, та уроками перебивается, то ли языкам немецким учит, то ли счёту какому. Вот это мне неведомо. Старшая, Елизавета, так та недавно из Москвы, – на миг дворник задумался, даже почесал затылок, – или из столицы… Не спрошал я, да мне и ни к чему…

– Когда – «недавно»?

– С год тому, видимо. Да, именно год, мне тогда…

– И что она в другом городе делала?

– Она, не припомню года, но из гнезда родительского вылетела и сразу мужем обзавелась. Военный он у неё был.

– Ты точно знаешь?

– А как же! Через год её батюшка Семён Андреевич скончался, так Елизавета с мужем дом родной и навестила. Мне муж её ужасть как не понравился. Хоть и из благородных, но показался дрянь-человек. Вы уж простите старика за такие слова, не могу кривду говорить.

– Продолжай.

– Так вот, тогда Елизавета с мужем и приезжала. Красавец, выправка гвардейская, а человек, как я сказал, дрянь, – и старик плюнул на землю. – Упокой, Господи, душу его грешную.

Коцинг нахмурился.

– Красавец, стало быть, умер?

– На этой самой, как её, на дувели убили…

– Дуэли?

– Так точно, дувели. Вот тогда Елизавета и возвернулась к матушке.

– А что Екатерина?

– Та тихая, улыбчивая была…

– Почему «была»? – насторожился Яков Яковлевич. – Ты ж сказал, что она преподаёт языки?

– Ну да, уроки даёт.

– Ничего не понимаю, – признался петербургский чиновник.

– Екатерина потерянная какая-то в последнее время. Раньше при встрече здоровалась да улыбалась, а нынче иной раз пройдёт, будто малахольная, и никого не видит, и не слышит.

– Ты говоришь, их никто не навещает?

– Никто, – дворник помотал головой так, что чуть шапка не слетела.

– Может, неправду говоришь, любезный?

– Да что вы, ваше высокородие, да я ни в жисть!

– Дворник кулаком ударил себя в грудь. – Да я, ваше высокородие… Ах, ваше высокородие, я ж с чистой душой… – и так посмотрел в глаза Коцингу, что тот достал из кармана серебряный рубль и протянул дворнику.

После разговора с городовым Курочкиным Шереметевский призадумался. Если свидетель – а именно Пров Сергеевич – замёрз в столь неподходящий час, когда от его показаний могло и дознание пойти иным путём, да ещё и эта рана на голове, – то явно кто-то помог купцу отправиться на встречу с пращурами.

– Вот что, Руфим Иосифович, а не посетить ли нам с вами семью покойного купца? Вдруг он что-то им успел сообщить?

Сеневич тяжело вздохнул и, переложив саквояж из одной руки в другую, взглянул на петербургского гостя.

– Видите ли, Леонид Алексеевич, обо мне в купеческом обществе ходят не слишком лестные для меня слухи, поэтому я могу разве что проводить вас до дома, который, – доктор махнул свободной рукой куда-то в сторону, – находится недалеко.

– Буду премного благодарен, Руфим Иосифович!

Петербургского чиновника принял толстый мужчина с круглым лицом, обрамлённым небольшой профессорской бородкой, и с намечающейся лысиной на макушке.

Леонида Алексеевича провели в столовую, где этот дородный мужчина поднялся из-за стола и отрекомендовался басовитым голосом:

– Сергей Прович Сидоров.

– Леонид Алексеевич Шереметевский, чиновник столичной сыскной полиции. – И добавил, заметив слегка удивлённый взгляд хозяина: – Прибыл по служебной надобности.

– И сразу к нам? – Вопрос вырвался непроизвольно, и у мужчины заалели щёки. Потом он что-то сообразил, повеселел и спросил: – Уж не из-за моего ли батюшки ваш визит?

– Вы правы, мой визит связан с вашим батюшкой. Надеюсь, вы не против поговорить о нём?

– Отнюдь, я буду только рад, что о Прове Сергеевиче ещё кто-то помнит, кроме семьи.

– Я бы не хотел, чтобы вы, Сергей Прович, поняли меня превратно, но мне придётся вас потревожить и разбередить незажившую рану.

– Господин Шереметевский, давайте ближе к делу, как говорят в наших кругах. Воды и так много льёт небо, так что давайте освободим хотя бы слова от слякоти.

– Хорошо. Ваш батюшка почил в ночь под Рождество?

– Повезло ему, – в голосе сына одновременно звучали противоположные чувства: радость недавно обретённой свободы, почтение, страх и насмешка.

Шереметевского это покоробило, но он умел держать себя в руках. Сыскная полиция научит многому.

– Перед кончиной Пров Сергеевич вам ничего особенного не рассказывал?

– Господин Шереметевский, – поморщился хозяин, – мы ж с вами условились не лить впустую воду. Давайте поближе к сути дела.

– Ваш отец двадцать четвертого сентября прошлого года обнаружил тело мёртвой девицы. Вот что меня занимает больше всего.

Сергей Прович сплёл пальцы поверх выпирающего живота.

– И что вас заинтересовало?

– Пров Сергеевич что-нибудь об этом случае рассказывал?

– Что-то говорил, – не очень твёрдым голосом ответил хозяин.

Леонид Алексеевич ждал, что скажет Сергей Прович, но тот молчал. Лишь спустя некоторое время выдавил из себя:

– Не понимаю вас.

– Не видел ли ваш батюшка около покойницы какого-нибудь человека?

– Видел.

Шереметевский подался вперёд и оперся о столешницу.

– И кого же?

– Человека в тёмном верхнем платье. Поодаль стояла осёдланная лошадь.

– Ваш батюшка не рассказывал, как выглядел незнакомец?

– Господин Шереметевский, мой батюшка говорить был не мастер, но упомянул, и не раз, что незнакомца этого признал бы из тысячи подобных. Отличался Пров Сергеевич цепкой памятью, – сказал сын купца с неожиданной злостью. Видно, не раз был пойман на вранье, за что и доставалось от деспотичного батюшки. – Что увидит хоть раз, то навсегда запомнит. Амбарные книги начнёт листать, а потом приказчику строго так: «Фома, а здесь в прошлом году иные цифры стояли». Вот на этом многие и попадались. С моим стариком надо было ухо востро держать… всегда и везде.

– Сергей Прович, а как ваш батюшка оказался в тот вечер в трактире, да ещё в одиночестве? – полюбопытствовал исполняющий должность.

– Сам не понимаю, – развёл руками собеседник. – Вы знаете, никогда такого за ним не замечалось. А тут в канун такого праздника – и в трактир. Не понимаю…

– Может быть, встречался там с кем-то? – предположил Леонид Алексеевич.

– Да вы что! Чтобы батюшка в трактире назначил встречу?! Такого быть не может. У нас двери всякому гостю открыты, и вдруг – трактир… Нет, не могу даже представить. Все дела он решал либо дома, либо ездил домой к тому, кто мог принести ему барыш.

– Вам не приходила мысль, что Пров Сергеевич не сам преставился, а ему помогли?

Хозяин скривился, потом сощурил глаза, что-то прошептал толстыми губами и только потом посмотрел на петербургского чиновника.

– Мыслишки такие закрадывались, и не раз. А что, и вправду батюшку… убили? – последнее слово произнёс, словно выплюнул, с нескрываемой злостью.

– У меня есть такое предположение, – сухо произнёс Шереметевский.

Сергей Прович вскочил, стул с грохотом упал на пол, но он не