ЗАмолчи. Охота на лис - Регина Генцарь-Осипова - Страница 39

и привела аргументы, явно заготовленные заранее. Это один из суперскилов мамули. Как она любит повторять своим авторам-ученикам: «Уметь импровизировать важно, но самый лучший экспромт – тщательно подготовленный». Мама считала, что раз я с детства много читаю и расту под влиянием писательницы, значит, у меня есть потенциал в литературе и большой словарный запас. Раз я пишу стихи для себя, значит, и с прозой для ровесников справлюсь. Придать тексту огранку она поможет, а невыдуманные, настоящие эмоции гораздо важнее художественных приемов. Ну и, наконец, текстотерапия: мама – адепт этой темы много лет и убеждена, что не все написанное нужно публиковать, но исцеление текстом полезно всем. Выгрузил на бумагу и высвободил внутри пространство, а там и болеть перестало, пошло облегчение и заживление. У меня оставалось одно неотработанное возражение: где я возьму материал, я же не профессиональный писатель? Мама отмахнулась и, попивая чай, спокойно сказала, что жизнь – лучший рассказчик историй и все уже давно решила за нас. Имена заменим, добавим деталей, что-то вырежем, что-то надставим, но суть оставим. Сквозная канва, важные акценты, какие-то особые воспоминания, фразочки, запахи, ощущения. Решение отличное. Сильный ход. Но я все же сомневалась, и тогда мама опубликовала пост в своем блоге с открытым вопросом к аудитории. Идея нашего соавторства получила теплую поддержку в Сети. И мне оставалось только подписать договор с издательством под громкие протесты внутреннего самозванца, который кричал: «Сия, что ты творишь?! Одно дело – школьные сочинения писать, и совсем другое – замахнуться на книгу!» Мама снова оказалась права: «Жизнь – лучший рассказчик историй», и если наша история, упакованная в книгу, пробудит интерес к проблеме буллинга и травли, поможет кому-то понять, что он не один в такой ситуации, или облегчит боль, я буду счастлива. Нет – я буду счастлива и горда! Значит, весь этот треш был не зря. Как и не зря будет двойка за самостоятельную по физике, я ведь так и не написала ее.

* * *

С первых репетиций вальса Кати взяла всех школьных танцоров в оборот. Назвать нас танцорами было смело, но Кати обещала Марь Андревне, нам и себе, что итог поразит, а по сырому полуфабрикату нечего судить.

– Ну что, полуфабрикаты мои, танцевать-то когда начнем? – Кати иронично, но с теплой улыбкой похлопала в ладоши, остановив репетицию. – Давайте еще раз и внимательно. Смотрим на партнера перед собой и не забываем при этом, что вы не одни. И-и-и начали…

Я смотрела в глаза своего партнера. Женя сразу при распределении на пары встал рядом со мной. Кати придирчиво на нас посмотрела, одобрительно кивнула и переставлять не стала. И вот половину января, весь февраль и март мы вальсировали после уроков, впихнув репетиции в графики наших остальных тренировок и работы Кати. Свободное время? Нет, не слышали. Его просто не оставалось. Как, впрочем, и сил.

В апреле Кати нас впервые похвалила и сказала, что прогресс очевиден. Нам ничего видно не было. Хотелось быстрее уже станцевать на последнем звонке и закончить все урочно-внеурочное. Женя поначалу вел себя как Буратино. Деревянные руки не гнулись и не ложились мне на талию. Но спустя два с половиной месяца репетиций и дрессуры от Кати он стал так уверенно вести меня, что я приятно удивилась. Между нами, по ощущениям, рухнула какая-то невидимая преграда. Я ждала этого много лет, но, если честно, уже не была уверена, что хочу еще большего сближения.

Наша переписка со Степой продолжалась уже без масок и анонимных аккаунтов. Вот уж где махом рушились барьеры и недопонимания! В нем была кипучая смесь самоуверенности, решительности, заботы и желания сближения. Нам не удавалось часто видеться. Мотик на зиму был зачехлен и ждал конца апреля. Ходить по району зимой было холодно, на стадию встреч дома наедине мы еще не перешли. Да и вообще, мы открыто разговаривали обо всем на свете, но не обсуждали то, что было между нами. А между нами явно возникла и крепла связь. Репетиции вальса закрыли последние окошки свободного времени, плюс подготовка к экзаменам, и я была истощена как физически, так и ментально. Сиреновна, выйдя с трехнедельного больничного, прекратила до меня докапываться.

В апреле на две недели боксерская банда всем составом во главе с тренерами уехала на региональные соревнования. А после их возвращения уезжала я. Экскурсионный тур в Питер, сборная группа параллели из нашего корпуса во главе с учителем истории. Я с осени ждала эту поездку.

Никаких уроков.

Никаких репетиций.

Никакой Маргариты Петровны и других монстров.

* * *

– Маргоша, пишется не «космонаФт», а «космонаВт». – Мама разогревала ужин и между делом заглянула в разноцветную открытку через плечо повелительницы клея, цветной бумаги и маркеров.

– Хорошо. Но «космонаФт» мне больше нравится.

– У нашей Маргариты Олеговны на все случаи есть свое мнение и фломик нужного оттенка, – язвительно заметила вошедшая на кухню Тата.

– Тогда, по логике, в твоей Вселенной есть три брата: космоНАФт, космоНУФт и космоНИФт.

– Тогда уж пусть это будут три космические сестры. Почти как мы, – сказала Маргоша, довольная своим самодельным шедевром, и не стала исправлять ошибку.

– Точно, у вас и убежище есть. Это же только с виду детская, а по факту – межгалактическая станция «СВИнарния». – Наш разговор прервался из-за повизгивающего смеха мамы и трех дочерей.

На следующий день мы поздравляли всех причастных с Днем космонавтики. И космонаФтики на всякий случай тоже.

Спустя пару недель я сидела за своей партой на уроке физики, писала лабораторную и вдруг вспомнила про космоНАФтов, посмотрела за окно и расслабленно улыбнулась, удивившись самой себе. Такой расслабленной я не чувствовала себя в этих стенах с начальных классов.

Оттепель хозяйничала и в природе, и в школе. То зимнее собрание стало кульминационным: как заметила мама, это классика жанра. Конфликт из долго тлеющего перешел в острый, достиг пиковой фазы и дальше его потушили привлечением третьей стороны. Сиреновна не воспылала ко мне любовью, вряд ли задумалась над своим поведением, но явно сделала выводы. Она не изменила отношение, не пересмотрела свои взгляды и методы – она теперь боялась действовать открыто, исподтишка – тоже, понимая, что теперь под прицелом не я, а она. Было видно, как она делает над собой усилие, чтобы не цеплять меня по привычке. Я ее не провоцировала, она меня тоже. И обращалась ко мне теперь по имени и фамилии, спрашивала по делу и была вынуждена под пристальным вниманием одноклассников, поддержавших меня, ставить объективные оценки. Она запомнила всех,