меры к ограничению числа рождений. Этим недостатком объясняется, почему они, как общее правило, предотвращают самое появление на свет незаконнорожденных с помощью абортивных средств. В нем же лежит ключ к пониманию и тех оснований, по которым, не имея возможности доставить содержание подрастающему поколению мужчин и женщин, они делают выбор между полами, оставляя в живых одних только мальчиков. Предпочтение, оказываемое им в этом случае, легко объяснимо, если вспомнить, что при господстве родовых отношений продолжателем рода считался сын, а не дочь, и что первенствующая цель всякого сообщества – оборона его от соседей – всецело осуществляется одними мужчинами. Прибавим к этим мотивам более или менее общего характера еще тот специальный, что женщина в Сванетии, вместо того чтобы приносить доход семье самым выходом своим в супружество, скорее, причиняет убытки. Это зависит от незначительности платимого за нее калыма, который, как мы видели, не превосходит одной, много двух сотен рублей, а также от того, что родители наделяют своих дочерей приданым, ценность которого обыкновенно превосходит ценность полученной за них платы. Мне не известен источник, из которого Стоянов почерпнул свое категорическое утверждение, что в Сванетии «приданого нет». Последнее уплачивается родителями невесты на каждом шагу и известно в народе под грузинским наименованием «мзитва». В состав приданого входят те самые предметы, которые русские крестьяне обыкновенно дают дочерям при отдаче их в замужество: одежда, украшения, домашняя утварь. Первая заготовляется родителями не только для невесты, но и для будущего ее супруга. Из украшений всякая сколько-нибудь зажиточная семья непременно наделит дочь серебряным нагрудником и серьгами. Медные чаны, в которых заготовляется пища и которые в Сванетии представляют один из главнейших видов ценностей, также весьма часто попадаются в числе предметов, приносимых молодой женой во двор ее мужа. Но этим не исчерпываются еще все затраты, которые семья брачующейся несет по случаю выхода ее в замужество. В приданое нередко идет также скот: бараны, лошадь, корова. Земля, как и у русских крестьян, обыкновенно не дается за невестой: она – собственность двора и не должна поэтому выходить из его рук. Дача же ее в приданое по своим последствиям равнозначна была бы уступке ее чужеродцам. Только в том случае, если начулаш, или калым, уплачен был землей, данный женихом участок мог быть включен родителями в приданое. Старики определяли мне ценность последнего приблизительно в 100, 200 рублей. Дворянские, или азнаурские, семьи увеличивали его размер в два раза, одаряя дочь вещами и скотом на сумму от 200 до 400 рублей. Вместе с приданым жена привозила с собой в дом мужа еще угощение для его родни: столько хлебов, сколько может быть доставлено на двух быках, и столько же водки. Все это еще более увеличивало размер затрат, делаемых семьей невесты, и невольно укореняло в среде сванетов тот взгляд, что дочь скорее уносит, нежели приносит с собой достаток тому двору, в котором она родилась; а такая уверенность должна была только укреплять в убеждении, что новорожденными мальчиками следует дорожить более, нежели девочками, и косвенно поддерживать поэтому практику женского детоубийства. С течением времени в народе составилось даже суеверное представление о том, что за всякую убитую родителями девочку небо посылает мальчика – представление, еще живо державшееся в Сванетии во время посещения ее Бакрадзе. «Сванеты, – говорит грузинский путешественник, – убеждены в том, что убийство дочери вознаграждается рождением сына»[306]. О самом способе умерщвления сванетами новорожденных имеется не вполне точное представление. Уже Бартоломей указывает на то, что младенцам вовсе не засыпают рот горячей золой, вызывая тем самым искусственное удушение, а морят их голодом, не допуская к груди родильницы. Это тот самый способ, какой был известен в древности, в частности в Риме, где от выбора мужа зависело допустить или не допустить новорожденного к груди его матери. Стоянов перечисляет, впрочем, еще и другие способы умерщвления: младенцу кладут камень на живот, или душат его за горло, или насыпают ему в рот поташ[307]. О последнем обычае доводилось слышать и мне (в одной, впрочем, вольной Сванетии), но как о явлении, повторяющемся сравнительно редко и далеко не обычном.
После этого неизбежного уклонения возвращаюсь к дальнейшей передаче характерных особенностей брачного права у сванетов. Из того обстоятельства, что брак достигается у них похищением невесты или ее покупкой, еще не следует делать того вывода, что он считается правильно заключенным и помимо совершения обряда венчания. Я сказал уже, что этот обряд необходим для понятия «justae nuptiae», что венчанная женщина одна признается женой и пользуется юридическими правами. Обряд венчания совершался поэтому в Сванетии задолго до того времени, когда Обществу распространения православия на Кавказе удалось завести в каждом более или менее значительном погосте особого священника, обыкновенно из грузин, получившего воспитание в Кутаисском духовном училище и рукоположенного местным епископом[308].
Вербовавшиеся из простонародья папи, которых Бартоломей неправильно называет «деканозами» – термином, употребительным в среде хевсуров, но совершенно не известным сванетам, – в течение столетий продолжали венчать брачующихся по грузинско-православному обряду, читая наизусть непонятные им самим молитвы. Жених и невеста стояли посередине церкви один против другого, имея на голове ситцевые шапочки – слабое подобие венцов; полы платьев их были сшиты, что символически выражало крепость тех уз, которые должны были связывать их в будущем. Три раза папи переносил венец с головы жениха на голову невесты. Перед совершением обряда брачующиеся должны были поцеловаться. За венчанием в церкви следовало празднование свадьбы в доме жениха. Молодая является в него, закрыв лицо покрывалом. При переходе через порог покрывало должно быть поднято. Ближайшие родственники мужа ждут ее за дверями, держа в руках чашу с пшеничной мукой – символ изобилия и материального довольства; более отдаленные обнажают свои кинжалы над ее головой, думая отвратить тем действие нечистой силы, невидимых злых духов, которые вместе с ней желали бы проникнуть во двор. Приняв чашу в свои руки, невеста медленно обходит с ней три раза стены жилья. После этого ее подводят к сосуду с медом. Макая в него палец, она подносит его к своим губам в знак того счастья и той радости, которые ждут ее в ее новой семье. Во все это время вокруг нее не смолкают звуки песни, известной под названием «корцилоба». Смысл ее непонятен более сванетам, но они продолжают думать, что в ней заключается пожелание счастья и благоденствия. Как и всякое радостное событие в жизни горца, свадьба не обходится без стрельбы из ружей и пистолетов; время от времени за стенами сакли раздаются звуки выстрелов, делаемых
