Закат Плантагенетов. Драматическая история средневековой Англии - Хелен Карр - Страница 70

года над Англией разразилась буря. Гром грохотал в вышине, молнии «ужасали смертных». Когда раскаты стихли, последовало «солнечное затмение, продолжавшееся около часа». Ученые астрономы могли истолковать движение светил при помощи альманаха, небольшой книжечки, носимой на поясе и позволявшей предсказывать приливы и ход звезд. Но большинство людей, живших и трудившихся на земле, были неграмотны и не имели доступа к подобным знаниям. Для них потемнение неба означало приближение Страшного суда. Затмение, разумеется, предзнаменованием не считалось, однако настроение Ричарда становилось столь же мрачным и непредсказуемым, как небеса.

В конце ноября 1384 года в Вестминстере готовились к громкому поединку. Его назначили на середину парламентской сессии – обычно это становилось желанным развлечением для членов обеих палат, утомленных петициями со всех концов королевства и спорами о защите страны. Но на сей раз речь шла о жизни и смерти, о славе или измене. В редких, но отнюдь не беспрецедентных ситуациях поединок заменял собой суд, это был древний обычай, введенный в общее право еще во времена нормандского завоевания для разрешения споров при отсутствии свидетелей или признания. Поводом послужило обвинение в измене, выдвинутое неким Мартле де Вильнёвом из Наварры против Джона Уолша, королевского поставщика продовольствия и вина. Ходили слухи, будто Вильнёв на самом деле желал отомстить Уолшу, который якобы изнасиловал его жену. Король, его дяди и весь парламент отправились на арену для турниров, дабы стать свидетелями исхода.

Закованный в доспехи, сжимая в руке двухметровое копье, де Вильнёв пристально смотрел на противника с противоположного конца арены. Самые могущественные люди королевства наблюдали в молчании с убранного дорогими тканями помоста, пока кони в броне рыли копытами землю, готовые ринуться вперед. По сигналу оба всадника вонзили шпоры в их бока и с опущенными копьями устремились навстречу друг другу. Чтобы одолеть де Вильнёва, Джону Уолшу понадобилось лишь мгновение. Для Ричарда, парламента и самого Уолша справедливость восторжествовала, и праведник победил. Мартле де Вильнёва посмертно повесили, четвертовали и обезглавили, а Джона Уолша возвели в рыцарское достоинство и «обогатили многими дарами как от короля, так и от герцога [Ланкастерского]»16.

Этот поединок – при всей его жестокости, – казалось, на время примирил Ричарда с дядьями. Но на деле все обстояло иначе. После казни Латимера король пребывал в мрачном расположении духа и по-прежнему относился к Гонту с подозрением. Не исключено, что к 1385 году Ричард даже уже подумывал избавиться от назойливого родственника.

В феврале Гонт отправился к племяннику в Шин по реке, скрыв под одеждой кирасу. Всего несколькими неделями ранее Гонта предупредили, что его жизнь в опасности и что Ричард намерен арестовать его на заседании большого совета в линкольнширском Уолтеме17. Гонт уклонился от участия и поспешил в Понтефракт, где мог собраться с мыслями и обдумать дальнейшие шаги. Сам факт бегства говорит о многом. Ричард к тому времени уже слыл опасным, непредсказуемым и ненадежным, но Гонт не мог скрываться вечно. Он решил застать короля врасплох – явиться к нему внезапно и потребовать объяснений18. Он велел людям ждать у лодки и вошел во дворец один. Как и ожидалось, Ричард «клятвенно уверял, что впервые слышит о подобных умыслах», однако пропасть интересов, разделявшая его с дядьями, к тому времени сделалась как никогда глубокой. Дядья настаивали, чтобы король укреплял государство, сосредоточившись на войне с Францией, но для самолюбивого Ричарда, не признававшего авторитетов, все их увещевания оставались пустым звуком. Он был вспыльчив, часто срывался, и в числе мишеней для его гнева оказывался не один только Гонт. Вскоре после стычки с ним, например, Ричард вступил в конфликт с архиепископом Кентерберийским Уильямом Куртене, который фактически обвинил короля в глухоте к мнению своего совета. По свидетельствам современников, король впал в такую ярость, что потребовалось вмешательство его дяди Томаса Вудстока, иначе «он ударил бы архиепископа»19. Вместо этого Ричард «изверг поток бранных слов», и архиепископ в негодовании покинул зал.

Поведение короля довело советников до предела. В конце концов, ситуацию пришлось улаживать его матери. Принцесса Джоанна тяжело болела. Она настолько располнела, что передвигалась с трудом. Возможно, она страдала водянкой – тем же недугом, который унес жизнь Филиппы Геннегау. Но даже на закате жизни Джоанна сохраняла влияние на сына. После беседы с матерью Ричард вышел раскаявшимся. Он, должно быть, понимал, что лучший способ продемонстрировать готовность к сотрудничеству – умиротворить дядьев и поступить так, как поступали его дед и отец – отправиться на войну.

На протяжении правления Ричарда война с Францией продолжала вяло тянуться – и все более в ущерб Англии. В английских руках оставались лишь жалкие остатки – часть Гаскони, да еще Кале – малая доля державы, созданной Эдуардом III, за которую многие из старших государственных мужей при дворе Ричарда, в том числе его дяди, сражались собственными мечами. Если прежде французское побережье было уязвимо для английских ударов, то теперь прибрежные города самой Англии тревожно всматривались в горизонт, ожидая увидеть вражеские паруса. Французы прекрасно знали о нестабильности в Англии и, руководствуясь принципом «враг моего врага – мой друг», обратились к шотландцам. В 1380 году скончался французский король, и, когда на французский трон взошел юный Карл VI, это придало его стране решимости перенести войну на английскую землю.

В начале лета 1385 года опытный и дерзкий французский адмирал Жан де Вьен высадился в Шотландии и заключил союз с «ненавистниками мира и согласия»20. Объединившись, они намеревались предать огню приграничные земли так, как это бывало лишь в самые тяжелые годы правления Эдуарда II. Ричард получил шанс предстать подлинным королем. Его дяди считали, что в кампании он сможет, наконец, доказать силу – явить себя государем с мечом в руке. В июле, по утверждениям летописцев (наверняка преувеличенным), сто тысяч человек пересекли шотландскую границу21. Разбив лагерь неподалеку от рубежа, Ричард под развевающимся королевским штандартом посвятил в рыцари более трехсот человек, положив начало походу. Он даровал своему дяде Эдмунду титул герцога Йорка, а Томасу – герцога Глостера – поступок, который несомненно пришелся бы по сердцу Джону Гонту. Однако благожелательное настроение омрачилось, когда Ричард сделал Роберта де Вера маркизом Дублином. Этот титул, сопоставимый с герцогским и введенный лишь при Эдуарде III, предназначался исключительно для членов королевского дома. То есть Ричард фактически приравнял де Вера к особам королевской крови22. Весть вызвала бурю негодования. Гнев лишь усилился, когда многочисленное английское войско так и не вступило в серьезное столкновение ни со шотландцами, ни с французами, несмотря на численное превосходство.

Более подвижный противник уклонялся от