За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников - Страница 49

сухожилиями на тыльной стороне кисти. Капельница была введена в вену на сгибе локтя; прозрачная жидкость из стеклянного флакона, висевшего на штативе, медленно, капля за каплей, уходила внутрь. Рядом на тумбочке стояла эмалированная кружка с водой, лежал томик какого-то технического журнала на немецком языке – видимо, из госпитальной библиотеки – и аккуратно сложенная фуражка с лаковым козырьком.

Уваров тихо подошел, поставил на пол свой потрепанный полевой планшет с документами. Не садясь, он несколько секунд просто смотрел на спящего. В голове, помимо его воли, всплыл последний живой образ: Акулов, вылезающий из черного провала люка, с лицом, искаженным болью и нечеловеческим усилием, со сжатыми в белую полосу зубами, весь в крови и грязи. Героический и в то же время жуткий, почти нечеловеческий образ. А сейчас перед ним лежал просто очень молодой, очень измученный, беззащитный человек, которого скальпель профессора Виноградова чудом вытащил с того света. Между этими двумя образами лежала пропасть в несколько часов, но она казалась больше, чем годы.

Акулов пошевелился, его веки дрогнули, открылись. Он смотрел в потолок несколько секунд, не понимая, где он, потом медленно, с видимым усилием, перевел взгляд. Увидел Уварова. В его глазах, обычно таких внимательных и спокойных, не было ни страха, ни паники, только глубокая, животная усталость, туман от боли и немой вопрос.

– Товарищ… майор? – Голос был тихим, хриплым, почти шепотом, едва преодолевающим свист в поврежденном легком.

– Я, – коротко ответил Уваров. Его собственный голос прозвучал неестественно громко в тихой палате. – Не вставай. Не двигайся. Лежи.

– Где?.. – Акулов попытался приподнять голову, но слабость немедленно вернула ее на подушку.

– Госпиталь НКВД в Инстербурге. Операция прошла успешно. Все позади. Врачи говорят – самое опасное миновало.

Акулов закрыл глаза, сделал медленный, осторожный вдох, как будто проверяя, не разойдутся ли швы на плече. Его лицо скривилось от болезненного ощущения.

– Циммер? – выдохнул он.

– Взят. Живой, раненный. Документы «Корморана» изъяты полностью. Шлюзы целы, вода сброшена в контролируемом режиме. Задание Ставки выполнено на все сто. Твоя работа, лейтенант, на финальном этапе была решающей. Без взятия Шмидта и информации о системе сброса мы бы не успели…

На губах Акулова дрогнуло что-то похожее на слабую улыбку.

– Только… лежачего героя из меня сделали, – прошептал он с горьковатой иронией. – Неудобно как-то.

– Лучше лежачий герой, чем стоячий покойник, – сухо, но без привычной жесткости парировал Уваров. – Врачи дают хорошие шансы. Главное теперь – лежать, дышать и слушаться сестер. Тебя оперировал лучший торакальный хирург Союза. Это не просто так.

– Чувствую… – Акулов снова открыл глаза, смотря в потолок. – Как будто… не грузовик, а целый танк «Тигр» переехал. И не забыл задний ход дать.

– Так оно и было. Осколочный эффект от близкого подводного взрыва, контузия, шок, большая потеря крови. Ты продержался на чистой воле и подготовке. Молодец. Чистая работа.

Он помолчал, наблюдая, как Акулов делает несколько осторожных, прерывистых вдохов-выдохов. Видно было, что даже этот простой процесс дается с трудом.

– Группа как? – спросил лейтенант, переведя взгляд на Уварова.

– Целы. Все. Кувалда, Волна, Ястреб на казарменном положении, пишут рапорты. Кувалда передает привет… Остальные тоже. Егоров отдал мне свою бритву, чтобы я побрился, – моя в броневике осталась.

Акулов кивнул, слабый огонек тепла, почти незаметный, промелькнул в его потухших глазах.

– Спасибо… что пришли. Доложили.

– Обязанность командира, – отрезал Уваров, но в его голосе не было привычной сухости, а была простая, чеканная констатация факта. – Ты – часть группы. О группе заботятся. Ты, лейтенант, сейчас нуждаешься в чем-то? Из вещей, из еды? Госпитальное питание, я слышал, кашей да хлебом не блещет. Можно передать что-то из офицерского пайка.

– Все… есть, – Акулов медленно покачал головой. – Сестра… добрая. Чай с сахаром приносит… Книжку дали… техническую. Скучно, но мозг отвлекает. Только читать… тяжело. Строчки плывут.

– Хорошо. Я доложу полковнику Малинину о твоем состоянии. Думаю, тебе оформят представление. За шлюз, за подводную работу, за взятие инженера Шмидта в одиночку, будучи раненным. Это серьезное основание.

– Не надо… представлений, – с усилием, но твердо выговорил Акулов. – Просто… сделал работу. Как все. И без наград… обойдусь.

– Представления – это тоже часть работы. Часть системы, – Уваров говорил тихо, но настойчиво. – Их надо делать правильно. Это не для тебя, а для других. Чтобы знали, как надо работать. Чтобы был пример. Это важно.

Акулов, казалось, обдумывал эти слова. Он снова закрыл глаза.

– Страшно было? – вдруг, неожиданно даже для себя, спросил Уваров. Он тут же мысленно выругал себя за этот вопрос, нарушавший все его внутренние установки, всю выстроенную годами дистанцию. Но спросил. Потому что в этой тихой палате, перед этим изломанным телом все уставные нормы казались хрупкой ширмой.

Акулов задумался. Его лицо стало совсем неподвижным, только веки слегка дрожали.

– Не… до страха было, – честно, с трудом подбирая слова, ответил он. – Сначала – расчет. Температура воды, видимость, течение… Потом – действие. Встреча с водолазами, нож, выстрел… Потом… только боль и одна мысль, что надо двигаться вперед, к клапану, иначе все, конец. А страх… он пришел потом, уже здесь, когда очнулся после операции. Страх, что не смогу больше нырять… Что останусь калекой.

– Все восстановится, – твердо, почти приказным тоном сказал Уваров. – Тебя оперировал профессор Виноградов. Я о нем слышал. Он людей с гораздо худшими повреждениями на ноги ставил. Ты молодой, организм сильный, спортивная закалка. Через месяц будешь ходить, через два – бегать. А нырять… Нырять ты будешь. После войны. В чистых озерах, за рыбой. Или за затонувшими кораблями, за секретными грузами. Найдут применение твоим навыкам. Стране специалисты такого уровня нужны будут не меньше, чем сейчас.

– Вы верите… что она скоро кончится? Война? – Акулов смотрел на него теперь прямо, и в его взгляде было не детское любопытство, а требование правды от того, кто знает больше.

Уваров отвел взгляд, посмотрел в окно, на клочок голубого, по-весеннему высокого неба между голыми ветвями деревьев в госпитальном саду. Где-то далеко, на горизонте, стояла серая дымка – то ли от пожаров, то ли просто облака.

– Данные объективные говорят, что да, – сказал он ровно. – Мы на территории Германии. Союзники с запада. Осталось взять Берлин. Сопротивление еще будет ожесточенным, отчаянным. Фольксштурм, эсэсовские части, фанатики. Будут уличные бои, будем отвоевывать дом за домом. Потери еще будут большие. Но арифметика неумолима. Ресурсы у них на исходе – горючее, боеприпасы, резервы. У нас – нет. Промышленность работает, ленд-лиз идет, резервы есть. Это вопрос времени. Но конец войны уже виден.

– А после? – тихо спросил Акулов.

– После будет работа. – Уваров повернулся к нему. – Страну восстанавливать.