Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих - Страница 25

мифосом и логосом. Идея кеносиса описывает логический (или меркуриальный, алхимический) процесс, процесс трансформации внутренней структуры понятия Бога. Юнг же остается в натуралистическом, буквалистском («физическом») мышлении с его категориями конкретного, почти материально существования, субстанции или субъекта и его поведения, его истории, различных изменений (в смысле внешних событий), которые с ним происходятIV. Он говорит о «внутрибожественном жизненном процессе»[169], о процессе «божественной самореализации»[170]. Юнг как бы создает биографию Бога, излагает события Его жизни. Это – мифологизация и персонификация, а не психологический анализ или интерпретация.

Все становится очевиднее, если взять смерть на кресте. Написав «Бог хочет стать человеком, однако не безраздельно», Юнг продолжает: «Конфликт внутри его природы столь силен, что вочеловечивание может быть добыто лишь ценой принесения им искупительной жертвы – самого себя – гневной, темной Божьей стороне»[171]. То же самое мнение выражено решительнее несколькими страницами ранее, в той же работе, в отрывке, на который частично мы уже ссылались выше: Христос сам «предлагает себя в качестве искупительной жертвы, которая обеспечит примирение с Богом. А чем больше желание установить между Богом и человеком по-настоящему доверительные отношения, тем больше должны бросаться в глаза мстительность и непримиримость Яхве по отношению к своим творениям. От Бога, который выступает как добрый отец, как сама любовь, можно было бы ожидать понимания и всепрощения. И то, что Высшее Благо принимает в качестве платы за милосердие человеческую жертву, а именно умерщвление собственного Сына, действует как внезапный шок. <…> Представьте только себе: Бог добра столь непримирим, что ублажить его можно лишь человеческой жертвой! Такое положение вещей нестерпимо, и в наши дни невозможно безоговорочно его принять…»[172]. О беспомощности Христа на кресте, когда Он «признал, что Бог оставил Его», читаем в письме к отцу Виктору Уайту: «Deus Pater вполне мог бы бросить его на произвол судьбы, нарушив, как обычно, свое обещание»[173]. Бог фактически назван предателем-рецидивистом.

Юнг воспринимает Отца и Сына как личности, антропоморфные, независимые существа, у которых есть свои субъективные страсти и изъяны и чье поведение следует объяснять с этой точки зрения. Он подробно рассматривает черты характера и эмоциональные процессы: вспыльчивость, мстительность, гневливость, жестокость, непримиримость, умиротворение, искупление, и поэтому неудивительно, что он также ввязывается в эту историю с собственными субъективными переживаниями (скажем, такие оценочные выражения, как «нестерпимо», «невозможно принять»), что непрофессионально. В руках Юнга акт или событие искупления превращается в своего рода фрейдистский семейный роман, ужасную, возможно даже кафкианскую, человеческую драму (если не «мыльную оперу») о всемогущем, но мстительном и жестоком отце и послушном сыне-жертве. «Что это за Отец, который предпочитает прикончить Сына, нежели великодушно простить человечество, замороченное и соблазненное его же собственным Сатаной? В чем смысл такой демонстрации – зверского и архаичного жертвоприношения Сына? Может быть, Божья любовь?»[174] Но это же какая-то наивная детсадовская версия христианской мысли, банальная история с четким различием между субъектом и жертвой в близкой семейной констелляции, воспринимаемой в категориях добра и зла. Что касается области психологии, к которой относится анализ Юнга, то следует признать, что это – персоналистическая психология объектных отношений. Но ведь такой ракурс совершенно неадекватен тому, чем на самом деле являются Боговоплощение и распятие, если понимать их, как я уже говорил, «в духе и в истине», если понимать их психологически.

Здесь мы отчетливо видим, насколько Юнг не соответствует тому интеллектуальному уровню, на котором находится христианское послание (по крайней мере, в его высшей форме). Вот уж воистину abaissement du niveau mental[175], но в логическом, а не в обычном психологическом смысле, как простое понижение степени осознанности: Юнг регрессирует к гораздо более примитивному уровню мышления, который уже давно замещен куда более тонкой и выспренней мыслью христианского богословия (пусть и не в умах верующих масс). Он не достигает логической формы христианских истин. Ведь по отношению к ним говорить о «жутком и архаичном жертвоприношении сына» просто нелепо. Юнг мифологизирует, фантазирует в натуралистических категориях. Он сам культивирует архаическое мышление, в то время как христианское послание следует понимать более продвинутым образом, а именно «в духе и в истине» или in Mercurio, если описывать алхимический процесс, который совершается над «веществом», называемым Богом, и совершается он не извне, а изнутри.

С подлинно психологической точки зрения христианское послание со всеми его различными моментами (кеносис, рождение, распятие и т. д.) следует рассматривать как единую душевную истину, как самопроявление внутренней динамической логики конкретной душевной ситуации в конкретном историческом месте. Не следует понимать отдельные фигуры, появляющиеся в повествовательной канве христианского послания (здесь прежде всего Отец и Сын), как самостоятельных и отдельно существующих субъектов, как если бы они были людьми в обычной реальности: сами по себе они не имеют психологии, но, напротив, – и только вместе — являются лишь ее образным представлением. Они тем более не наши пациенты, которых мы подвергаем психоанализу с целью выявления их истинных скрытых мотивов, их бессознательной мстительности, обид, сомненийV, а потом рассуждаем, что могло бы происходить в их сознании. В том, что происходит между этими фигурами в повествовательной ткани христианского послания, надо: а) видеть не множество различных событий, а целостные моменты внутренней динамики этой единой душевной истины; б) рассматривать это не как реальное поведение и личное взаимодействие между этими якобы отдельными людьми, а как изображение самоотношения и саморазвертывания души. Мы – психологи, а не бихевиористы. Психолог знает, что мы имеем дело с образами, символами и историями, которые дают живописное выражение душевным событиям или душевным истинам, которые сами по себе принципиально непредставимы (unanschaulich). Это в целом верно, даже при интерпретации древних мифов или архаических ритуалов, но вдвойне верно, когда речь идет о христианстве, конкретная цель которого – преодоление натуралистического уровня понимания и продвижение к логосу, к духу («в духе и в истине»). Образное и повествовательное облачение истины души – это, говорю я вместе с Юнгом, лишь «тонкая вуаль», за которой – «за кулисами» – «вырисовывается другая картина»VI.

Сам Юнг в свое время настаивал: «Именно это и имеет первостепенное значение: идея Святого Духа [Geist] – это не естественный образ [kein Naturbild], но некое знание, абстрактное понятие…»[176], VII. Иными словами, она относится к епархии логоса. Особенно если обратиться к христианству, но не только к нему, такое понимание оказывается эталоном и мерилом для интерпретации (вышеупомянутая apex theoriae), за пределы которых нельзя выходить. Почему же тогда в своих рассуждениях о вочеловечивании и распятии Юнг скатывается