Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин - Страница 39

будет в моем сердце ничего другого.

Они вдруг все встали, и генерал протянул мне руку, проговорив что-то совершенно неразборчивое.

Потом я опять ждала в передней, пока они продолжали свое совещание. На обратном пути я спросила Филатова, где находится медсанбат.

— А где ему быть? Он всегда около ДОП. Как его ни гони, а он тут как тут.

— Мы будем проезжать их блиндажи?

— И блиндажей у них нет. Этого тоже они не любят. В палатках расположились. Тебе чего там надо? Устроиться на эти дни? Так я устрою.

— А я там хочу. Там Зоя Молчанова.

— Ну, как желаешь…

И высадил меня у боковой тропы, которая вела к медсанбату.

Поджидая свою напарницу, я поселилась у Зои. В небольшой палатке, кроме нас, жили еще две женщины, врач и счетовод. Несколько раз я ходила на дивизионный обменный пункт, разносила посылки, которые привезла из Москвы. Я не думала, что увижу так много нового: будто я попала в другую дивизию. Все как-то разрослось, раздвинулось, усложнилось… Большинство людей тоже новые. Но они меня уже знали. Многие здоровались со мной, как старые приятели.

ДОП стоял на одном месте уже третий месяц и развернулся широко, без всякого опасения. У всех выросло убеждение, что враг не осмелится наступать, а если осмелится, то тем хуже для него. И это произошло в то время, когда меня здесь не было. Что же произошло?.. Отступление немцев… Первое большое отступление!

Тылы рассеяны в двух лесах, в отдельных рощицах, в сохранившихся деревнях… Расстояние между подразделениями — два-три и больше километров. Обойти их даже за два дня невозможно. А я нарочно ходила и смотрела. Я как бы прощалась с тем миром, из которого собиралась уйти, потому что тыл это особый мир, живущий своей особой, внутренней жизнью, хотя он и неразрывно связан с боевыми частями.

Люди живут в землянках и палатках, а склады размещены в наспех отремонтированных домах и под брезентовыми или фанерными навесами. Все многообразное хозяйство дивизии находится в постоянном круговороте: вещи и люди приходят и уходят, передвигаясь вперед и назад между передним краем и штабом армии. По всем дорогам днем и ночью мчатся грузовики или медленно плетутся тяжело груженные повозки.

К фронту движется все свежее, новое, блещущее отделкой и окраской, полное до краев, таящее в себе взрывчатую энергию, силу, остроту, удобство, тепло, здоровье. В тыл идет все пришедшее в негодность, изношенное, требующее переработки или ремонта, сдавленное, измятое, притупленное… На дивизионном обменном пункте и то и другое проверяется, сортируется, распределяется, отправляется по назначению.

Я долго искала Клаву Мухину, санинструктора. Ее почему-то перебрасывают из одного подразделения в другое. Теперь она в вещевом складе. Я нашла ее среди кучи валенок и передала ей посылку от матери. Она всхлипнула от умиления, потом расцеловала меня, потом опять всхлипнула на этот раз от негодования. Оказалось, что ее используют неправильно: вместо того, чтобы сидеть в сторонке, опершись на свою санитарную сумку, в ожидании несчастного случая, она вместе с другими сортирует валенки, отделяя дырявые от целых. Весь склад только и занимается подсчетом и погрузкой зимних вещей. Весна в полном разгаре, полки и спецчасти возвращают валенки, полушубки, рукавицы… Я сказала, что могу ее утешить только одним способом. И, встав рядом с нею, принялась за сортировку валенок. Но тут появился какой-то сердитый дядя, заявил, что я не числюсь на складе, и прогнал меня. Поэтому мой благой порыв оказался напрасным.

Потом я нашла лейтенанта Иванова: ему тоже была посылка. Я ждала у входа в землянку, так как лейтенант был занят. Наконец, он вышел. Несмотря на весеннюю погоду, он был в меховом полушубке и в валенках с калошами.

Я невольно рассмеялась и спросила, где он достал калоши. К тому же это не по форме. Он сказал, что получил разрешение носить калоши, потому что у него с детства отморожены ноги. Мы развязали посылку: там были леденцы и домашние пирожки, твердые, как камни. Я их получила две недели тому назад. Но все-таки они оказались вкусными.

Иванов спросил, что нового в Москве, а я спросила, что нового на фронте. Никто из нас не ответил. Мы и так знали все новости. Но я сказала, что дивизия стала неузнаваемой.

— Почему?

— Прежде всего много людей в тылах. Кого только здесь нет!.. Связисты, строители, дорожники, кладовщики, портные и сапожники, парикмахеры и пекаря, продработники, специалисты финансовые, почтовые, торговые, клубные, медики, техники всех родов… Можно сказать, все отрасли труда, какие есть в стране, есть и в дивизии. А больше всего меня поражают непрерывные потоки грузов. Куда это все девается?

— Куда девается — это не вопрос, — сказал Иванов. — Потребляется, конечно. Ты бы лучше спросила, откуда это все берется.

В самом деле, откуда это все берется? Я никогда прежде не задавала себе такого вопроса.

— У нас богатая страна, — сказала я не задумываясь. — Много людей, много земли, много сырья…

— Это правда. Но это только часть правды, — сказал он, покачивая головой.

Я вдруг рассердилась.

— Товарищ лейтенант, у вас есть манера задавать вопросы, а сами вы никогда не отвечаете. Мы ведь сейчас не о ваших служебных делах говорим!

Он громко рассмеялся.

— Должно быть, это стало привычкой. Отвечаю на вопрос. По долгу службы я часто разговариваю с пленными немцами. Я знаю, что они не очень сытно питались в своих частях, обмундирование у них чересчур экономное, жидкое… Слабовато у них и медицинское обслуживание… А ведь Германия захватила чуть не всю Европу и пользуется ее накопленными богатствами. Но у них капиталистическое хозяйство, разрозненное, как его ни собирай… с жадными корыстными хозяевами, как ими ни управляй… А у нас все наше добро и вся энергия направляется по разумному плану. Наше плановое, социалистическое хозяйство — вот откуда все это берется!

В это время к нему явился какой-то человек, и лейтенант ушел в свою землянку.

Я зашла и в артсклад. Роксанова там не было, он теперь начальник боепитания. Старшина Огородников узнал меня и счел своим долгом заявить, что начальник будет очень рад моему приезду.

Зою можно видеть сто раз в день, но она всегда в хлопотах и разговаривать с ней невозможно. Только вечером, придя уже на ночь, посидит у жаркой печки, потом устало опускается на свою койку и лежит с полчаса во всем обмундировании, не отвечая ни на чьи вопросы. И вдруг вскакивает, совсем свежая и веселая, готовая работать всю ночь.

Вчера мы допоздна сидели, попивая