Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин - Страница 3

штопают, валят деревья в лесу, пилят, рубят, ведрами таскают воду из реки. Возятся с бельем под продувным брезентовым навесом, потому что в землянках и шалашах, в которых женщины спят, темно и тесно, стирать нельзя. Они все пришли сюда добровольно, чтобы помочь Красной Армии. Начальник отряда, старик-интендант Ситников направляет весь этот поток, распределяет работу, учитывает, записывает, складывает, проверяет… Он единственный мужчина и очень строгий. Не позволяет никому отлучаться и не допускает близко посторонних, особенно сержантов. Почему-то он считает, что сержанты опасны для женской нравственности. Но он напрасно беспокоится: никому в голову не идут никакие сержанты, все падают с ног от усталости и после ужина сразу же валятся на постель. Спят в ряд, тесно прижавшись друг к дружке, на холсте, покрывающем хвою, разбросанную по земляному полу. Сюда привозят грязное белье и тут же обменивают на чистое. Я посидела с починщицами и, слушая их рассказы (очень страшные, про Гитлера), тоже починила немного белья. Вдруг появился санитарный врач. Это женщина, по фамилии Сабурова, военврач третьего ранга. Она нашумела, потребовала, чтобы достали утюги, потому что белье надо не катать, а гладить, сделала выговор Ситникову за то, что не строго отделяется чистая половина от грязной, осмотрела прачек…

Мы вышли вместе. Я спросила, довольна ли она прачечным отрядом. Сабурова ответила, что решительно недовольна, несмотря на героическую работу девушек.

— В тылу, — добавила она, — есть приготовленные для фронта стиральные машины и все оборудование для передвижных механизированных прачечных. Работа очень облегчается и ускоряется.

— Почему же это оборудование сюда не везут? — удивилась я.

Она ответила не сразу:

— Мне кажется, по двум причинам. Во-первых, есть более важные предметы, которыми загружают транспорт: боеприпасы, продовольствие, зимнее обмундирование… Враг ведь напал внезапно…

— А во-вторых? — допытывалась я, видя, что она замолчала.

— Во-вторых… — повторила Сабурова, — это уже моя собственная догадка… может быть, и не стоит сейчас возить такое, что не экстренно необходимо… мы ведь отступаем…

— Довольно уж нам отступать! — вырвалось у меня.

Сабурова рассмеялась и обняла меня за плечи.

— Много ты отступала?

— Дело не во мне. Я тут всего две недели… А наша дивизия, как рассказывают, за полтора месяца боев уже несколько раз оставляла свои позиции.

— Наша дивизия вот уже вторую неделю стоит на месте и не пускает врага к Москве.

— Я вообще говорю… Везде отступают, на всех фронтах. Когда этому конец будет?

— Плохие мы с тобой стратеги, — сказала Сабурова, — наше командование все предусматривает. И новейшую технику для обслуживания мы получим, когда время придет. Будь спокойна.

Мы дошли до леса. На опушке каждый день другая картина: недавно здесь шла полуда кухонных котлов, теперь готовили печи-времянки и железные трубы для землянок. Стук молотков по жести слышен был даже в деревне. Я сказала, что эти приготовления указывают на то, что мы собираемся зимовать на одном месте, но Сабурова возразила:

— Если бы это было так, то печи строили бы из глины и кирпича, а не железные, которые легко переносить. А вообще, — добавила она, опять рассмеявшись, — лучше нам не гадать, все равно не догадаемся.

Ей еще нужно было обследовать хлебопекарню, и мы расстались у нашей землянки.

Мне хотелось рассказать Филатову о работе прачек, но его не было в ДОП — майор уехал на военную игру, а Петю Роксанова работа прачечного отряда не интересует. Петя рассказал мне, что ездового Михайлова обстреляли на дороге. Старик погнал лошадей и выпустил всю обойму по кустам. А когда примчался на склад, оказалось, что он ранен в плечо. Теперь Михайлов в санбате. Лес прочесали, но никого не нашли.

Остаток дня я сидела у себя и печатала. Как много накопилось разных ведомостей и донесений!

Какая-то рыболовецкая артель прислала дивизии в подарок несколько возов свежей рыбы. На всех тыловых кухнях — оживление. Рыбу надо было как можно скорее пустить в ход. Больше всего работы выпало на долю девушек. Каким бы делом мы ни занимались, нас направляли на кухню чистить рыбу, так как это считалось женской работой. Мы уверяли, что ничего женского здесь нет и что продотделение не свободно от пережитков старины. Но было объявлено, что мужчины в таких делах небрежны и неопытны: они обязательно оставят много чешуи, а сами поколются рыбьими костями.

Я тоже два часа чистила рыбу. Проделала это добросовестно, но палец все-таки уколола рыбьей костью. Санинструктор Клава Мухина смазала больное место иодом, но кто-то сказал, что от таких уколов может получиться заражение крови, и после работы я решила пойти в санбат.

Кстати я вспомнила об ездовом Михайлове: он хорошо относился ко мне. Я сказала Роксанову, что хочу навестить раненого и отнести какой-нибудь подарок. Он разрешил, дал мне печенья и папирос, и я ушла.

Санбат занимает полдеревни. В школе госпиталь, в избах — кабинеты и общежития. Школа здесь хорошая, на городской лад. Длинный, светлый коридор, с классами на одну сторону, теперь это палаты. Мне сказали, что медпомощь, оказанная санинструктором, вполне достаточна. Михайлов был очень тронут нашей заботой. У него рана неопасная, он надеется скоро выйти из госпиталя. Лежать ему скучно. Во всей палате только и больных, что он да еще какой-то рыжий человек, который целый день молчит. Мы поговорили с Михайловым, и я собралась уходить. Но в коридоре послышались громкие шаги, дверь распахнулась, и в палату вошли два человека: один был доктор Бородин, другой… Я даже вздрогнула, когда увидела его. Это был тот самый толстый командир, которого я видела в лесу. Он был в том же полушубке, хотя на дворе потеплело. Новенькая портупея и кобура блестели лаком и пряжками. Сапоги тоже были щегольские, но грязные. Он быстро подошел к рыжему, наклонился над ним и спросил, глядя на больного, но обращаясь, видимо, к врачу:

— Что вы можете сказать о нем?

Бородин в сверкающем белизной халате, плотный, коренастый, стоял вытянувшись, как стоят перед начальством. Он ответил:

— Пуля извлечена мною сегодня утром. Она пробила плевру и легочную ткань и застряла в правом четвертом межреберье, не повредив крупных сосудов.

— Вы в состоянии говорить? — спросил толстый командир у раненого.

Тот медленно покачал головой и прошептал: «Нет… трудно».

— Имейте в виду, — строго сказал командир, бросив косой взгляд на Бородина, — что этот боец подлежит еще допросу. Выяснились кое-какие важные обстоятельства. Поэтому вы отвечаете за него.

Бородину не понравились эти слова.

— Я отвечаю, — сказал он, — за каждого раненого, как и все, кто здесь работает. Я не понимаю вашего предупреждения.

— Тем хуже для