Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов - Страница 32

лесами дело совершенно безнадежное – и заплутаю без компаса, да и не проберусь через сугробы и буреломы.

Здесь только мертвым был свободный проезд.

Мимо меня двигался призрачный караван саней, везущий убитых для похорон на родине. Лошади были так вымуштрованы, что брели друг за дружкой без возниц и даже не боялись мертвецов, замаскированных соломой, чтобы не пугать живых, каждого из которых в любую минуту могла ждать такая же участь. Я проводил взглядом одни сани, другие, третьи и внезапно понял, что и мне на них найдется местечко. Я выбрал сани посвободнее и забрался под солому к ледяным телам, твердым, как деревянные чурбаки.

Я больше не боялся мертвых, я боялся только живых. И мои мертвые друзья помогли мне спастись от них.

В ближайшие же недели я еще раз убедился, какое это притворство – любовь к соплеменникам. Карелов любили, пока в них видели оружие против рюсся, а когда они стали беженцами, они тут же сделались назойливыми попрошайками. Рабочие вообще называли их штрейкбрехерами, поскольку из-за безысходности они готовы были работать за кусок хлеба. А кто похрабрее начинали потихоньку воровать или грабить. И для них тоже я не замечал никакого снисхождения.

Так что когда Брат-соплеменник собрал нас в залу для рекреации, назвал меня карельским героем и принялся, держа руку на моем плече, вещать, что наконец-то один из нас своими глазами увидел величие войны за свободу братского народа, я сбросил его руку и почти закричал, что никакого величия я там не видел, а видел, наоборот, целое море мерзостей, – хуже войны нет ничего! На что Брат-соплеменник, сверкая глазами, провозгласил громовым голосом: «Трусость хуже! Предательство хуже! Стань в строй! Постыдись хотя бы своих павших товарищей по оружию, чью память ты только что предал!»

Я думал, одноклассники меня будут превозносить за мое выступление, а они словно бы начали меня избегать. Но хуже всего – Ойли побоялась впустить меня к себе в дом. Прошмыгнула на лестницу, испуганно прошептала: «Папа считает тебя предателем!» – и юркнула обратно. А я только на улице ощутил боль в скулах – так сильно, не замечая того, стискивал челюсти.

«Не сдамся, не сдамся», – твердил я про себя.

Через несколько дней я вступил в Союз пацифистов, и нас, к моей радости, тоже собрался солидный зал. Больше женщин, конечно, но и мужчин было порядочно, в том числе и молодых.

Ничего, Ойли и сама когда-нибудь к нам запишется. Встречая меня на улице, она посылала мне умоляющие взгляды, но я проходил мимо со скорбным видом, хотя в душе почти злорадствовал: ничего, ты еще к нам попросишься!

Правда, нам довольно скоро сделалось скучновато друг с другом. У нас не было ничего зажигающего. Мы все знали, что такое плохо, но никто не знал, что такое хорошо. У нас было только против и никакого за. Мы были готовы лишь мешать другим, но не делать что-то сами.

И когда к нам вдруг решился прийти сам фельдмаршал, «спаситель отечества», многие даже обрадовались: наконец-то найдется, кого освистать.

Я же решил лишь скептически усмехаться, заранее заняв место в первом ряду.

Но моя усмешка превратилась в жалкую гримасу, когда я увидел фельдмаршала во плоти, а не на плакате – так он был строен и величав. Я думал, он будет увешен орденами, но на его элегантном мундире я заметил только два маленьких крестика, один на шее. Двигался он с почти женским изяществом, но за ним ощущалась незаурядная физическая сила. Он был очень спокоен, но это было спокойствие барса. Я думал, он провозгласит, как наш сержант, что-нибудь вроде «Бей рюсся!», но его первые слова были проникнуты горечью: «Я знаю, что такое война, и знаю, что нет ничего хуже войны».

И как же украшал его речь аристократический шведский акцент!

«На войну можно решиться только для того, чтобы избежать еще худшей войны. Чтобы защитить не иллюзорное государственное величие, а свои дома, своих матерей и невест, свой язык и свои обычаи. И все это осквернят большевики, как это сделали всюду, куда пришли. Как это сделали прежде всего в России. И мы у них на очереди. Они этого даже не скрывают. Когда они окрепнут… А это случится быстро с помощью наших союзников, которые продадут им веревку, на которой потом нас всех повесят… Так, когда они окрепнут, они превратят нас в бесправную провинцию красной империи. Поэтому мы должны отнять у них империю и больше не выпускать из рук. Да, это война. Но величие войны не в готовности к убийству, а в готовности к жертве. А если человеку не за что умирать, то ему и не для чего жить».

Я готов был его слушать до утра, и, когда он начал прощаться, я решился спросить, где его еще можно послушать.

От волнения я пустил петуха, и все засмеялись, но вождь улыбнулся и ответил: «Зачем меня слушать, я же не тенор. Лучше запишись в экспедиционный корпус – там наслушаешься моих команд».

Все снова засмеялись, и я убежден, что половина парней прямо с митинга отправилась на призывные пункты. Я, по крайней мере, двоих там встретил.

«Завтра я встречаюсь с егерями, – продолжил вождь. – Там придется добавить металла».

Егеря – это были не пацифисты. Это были бравые парни в отлично сидящей военной форме. Еще недавно они сражались с русскими в составе германской армии и теперь рвались в новое сражение с тем же противником. Но их смущало, что вчерашний спаситель отечества собирался не добить, а воскресить вчерашнего врага. Больше всех кипятился мой бывший сержант, специально вырядившийся в замызганное партизанское обмундирование.

«А, и ты здесь, дезертирская сволочь? – с ненавистью прохрипел он мне. – Жалко, что тогда я тебя, сопляка, не шлепнул…»

Я ничего не ответил, я был настроен не на драку, а на примирение и нарочно сел рядом с ним в первом ряду. Что-то яростно урча, он вскочил и, свирепо вращая водянистыми глазами, начал высматривать свободное место, но места были только в задних рядах.

«Жалко, мне сейчас не до тебя», – наконец покрутил он стриженной под машинку головой и, злобно отдуваясь, опустился рядом со мной.

И все-таки, когда вошел фельдмаршал, все, гремя стульями, невольно встали.

Поднялся и сержант, еще больше обычного перекосившись на укороченную ногу.

Но чуть только полководец произнес первые слова «В Германии вы были слугами, а в России мы будем хозяевами», как сержант вскочил и, с треском раздирая ветхую ткань, откуда-то выдрал браунинг и направил его на