Волк и корона крови - Элизабет Мэй - Страница 28

Разом до жути ясно осознаю свою наготу, его руки, мою уязвимость, всю эту кровь вокруг. Слишком много всего и слишком, слишком откровенно. Комната сжимается, тьма пожирает края зрения, пока легкие сдавливает.

Мне нужно, чтобы на коже не было крови. Нужно…

— Мне нужно быть чистой, — выдыхаю я. — Нужно…

— Дыши, — его голос четкий и властный. — Сперва подышим, да? Медленно и плавно, вдох и выдох. Сосредоточься на мне.

Борюсь, пытаясь подчиниться, втянуть воздух сквозь сдавившее ребра тиски. Постепенно грохочущий шум в голове отступает до низкого гула. Тиски, сжимающие грудь, ослабевают.

— Хорошо, — Волк отстраняется, изучая мое лицо. — Я перевяжу то, что еще не зажило. Потом отведем тебя в ванну, — он достает коробку с ближнего стола и вытягивает полосу мягкой ткани. — Эта выдержит в воде, — говорит он, обматывая вокруг моей талии. — Сниму завтра, когда исцелю остальное. Думаешь, справишься, если помогу тебе дойти до купальни?

— Да.

Он берет меня на руки. Готовлюсь к приливу отвращения, животной панике. Но этого не происходит. Лишь плотный жар тела, пока Волк несет меня в купальные покои.

Экстравагантно — таково мое первое впечатление: сплошь прохладный мрамор и золоченые приборы. Огромная углубленная в пол ванна главенствует в пространстве, способная вместить даже его крылья. Пушистые полотенца и ряды цветных стеклянных флаконов выстроились на стойке.

Волк усаживает меня в кресло у края ванны и крутит несколько кранов. К моему изумлению, открывается панель, и маленький водопад наполняет чашу. Не как трубы в Хеллевиге — настоящий, природный водопад. Комната быстро насыщается прелестным цитрусовым ароматом. Через несколько минут он поворачивает ручку, закрывая панель, и поток обрывается.

Задерживаю дыхание, когда Волк помогает мне забраться в ванну, стон застревает на губах, стоит телу погрузиться в воду.

Он отходит, собирая флаконы и раскладывая полотенца. А затем, к моему шоку, опускается на колени рядом с ванной. Почти подобострастно. Волк закидывает губку в воду и тянется ко мне достаточно медленно, чтобы я могла остановить его, если бы захотела. Но не хочу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, пока он ведет губкой по выступам моего позвоночника.

— Ты едва можешь сидеть прямо. Помогаю, — его служение моему телу не прерывается, каждое движение губки гипнотизирует. — Никогда не встречал никого, кто вызвал бы этот дурацкий порыв прежде. Вердикта, нравится ли мне это, еще нет.

Прижимаюсь виском к прохладному краю ванны.

— И часто у тебя случаются порывы?

— Не скажу, что меня когда-либо обвиняли в рациональности.

Истощение оседает в конечностях, затягивая в теплое небытие. Борюсь с ним, цепляясь за сознание. Есть кое-что, что мне нужно знать.

— Назови свое имя. Настоящее, — произношу, едва слышно, так, что слова тонут в мерном перезвоне капель и шуме воды.

Он замирает. Затем, будто признание вытягивают из него силой:

— Эвандер.

— Эвандер, — шепчу, позволяя векам сомкнуться. Перекатываю его имя на языке. Пробую звуки. — Красивое имя для чудовища.

— Чудовищами не рождаются, — он проводит губкой по моей шее. — Ими становятся. Некоторых из нас создают бессмысленные, жестокие войны. А теперь спи. Я вытру тебя и уложу в кровать.

Чувствую себя невесомой, дрейфую, сдаюсь темноте.

— Ты ведь не причинишь мне вреда?

— Не сегодня.

Мне было пять, когда они убили меня впервые.

У Вечного существуют правила насчет подобных вещей. Алексиос говорит, что наши души не способны вынести травму смерти в младенчестве, поэтому дети Девалиантов прокалывают пальцы — так же, как и всякий иной отмеченный человек. Лишь крохотная капля крови в храмовые сборные желоба.

До пятого дня рождения.

Никто не готовит тебя к алтарю. Никому не позволено держать твою руку и шептать утешения. И каждый миг до и после ножа — не какое-то смутное, полузабытое наваждение, которое ты стряхиваешь: уже в том возрасте, когда всё помнишь. Пока большинство детей учились завязывать башмаки, я узнавала, каково это — умирать.

— Всё хорошо, — прошептала мне Тео в тот день. Два года смертей ожесточили ее и превратили в кого-то, способного убедительно лгать. — Всё будет хорошо.

Главный Оракул даже не взглянула на нее, когда обратилась к моему отцу.

— Уведите ее. Она отвлекает дитя.

Я до сих пор слышу, как Тео кричит, пока отец утаскивает ее прочь.

Трое Оракулов окружили меня. Одна схватила мои руки и подняла на алтарь, другая прижала ноги.

А еще одна держала клинок.

Меня разрывало от крика, когда умирала в тот первый раз. Оракул с клинком зажала мне рот ладонью, пока я не перестала издавать звуки. Когда вернулась из Пустоты, больше не кричала — до тех пор, пока Идрис не вспорол меня на Дуэхавне.

Вот в чем дело с травмой: она не заживает, как кожа. Не остается похороненной. Она гнездится внутри, терпеливая, как силок29, ожидая пробуждения. И когда ты застреваешь меж сном и явью, меж кошмарами и реальностью, там, где мир — черный лед, — тогда-то уродливые воспоминания выползают из темноты. Я думала, что та пятилетняя девочка умерла насовсем, когда ее поглотила Пустота. Что тьма выплюнула какое-то неузнаваемое существо с ее лицом.

Затем она мне приснилась, и сон шел так:

Мягкое утреннее солнце на моих щеках. Аромат свежеиспеченного хлеба и колбасы. Я снова маленькая, потягиваюсь при пробуждении, завтрак в постели в храмовый день. До крови. До клинков. До чужой ладони, зажавшей мне рот…

Заткнись. Прекрати брыкаться. Лежи смирно.

Рывком сажусь в постели, хватая ртом воздух. Солнце льется на каменный пол, ковры с золотыми нитями, книжные полки. Это не моя комната в Хеллевиге.

Башня Волка.

У окна — серебряный поднос, уставленный закрытыми блюдами. Соперничающие запахи еды снова бьют по рецепторам, угрожая разбередить воспоминания.

Заставляю себя выбраться из кровати. Сложенная ткань лежит рядом с подносом — платье. Синий шелк настолько прозрачен, что почти невесом, отделан кружевной каймой и жемчугом вперемешку с желтыми самоцветами на корсаже. Это не то одеяние, что выдержит долгую носку. Как и прилагающиеся к нему исподние вещи30 — из тех, что созданы для восхищения любовника, прежде чем он их сорвет.

Жар заливает лицо при мысли, как Волк выбирал каждый клочок шелка. Представляя, как он будет облегать мое тело.

И как легко порвется.

В мыслях эхом звучит голос Теодоры: Тебе нужна одежда, Бри. Ты не можешь разгуливать в драном плаще на голое тело. Одевайся.

Я так и делаю. Втискиваюсь в нелепое исподнее и натягиваю платье через голову. Разумеется, оно сидит идеально, облегая тело во всех местах, на которые Волку захочется пялиться.

Удается протолкнуть последнюю крохотную