Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова - Страница 43

что я являюсь партизанкой и имею право на льготы, да еще там написано, что я являюсь разведчицей.

Но я ничего больше не прошу у вас. Только прошу, скажите, какие льготы и что это значит «льготы»? Я даже на работу устроиться не могу, как положено. Вот устроилась с горем пополам кондуктором, и на это я никуда не способна. Ни на что больше не могу продвинуться, да и квартира 14,9 кв. м. на 4 человека. Стою 4 года на расширении, и все. 20-я моя очередь.

Я 20 лет молчала и сейчас решила побеспокоить вас. Да, может быть, вы и сможете помочь мне чем-нибудь, если опубликуете это письмо, м.б., кто-нибудь отзовется из тех, кто в апреле 1944 г. спасался в нашем домике, что стоит около дороги в с. Чимишлия. И кто был спасен от смерти мной и моей матерью, Акуловой Прасковьей Ефимовной, и был согрет по-матерински в те тяжелые дни. Я помню несколько имен, назову их: Виктор, москвич, летчик, без руки; Сережа, не помню откуда, жил у моей сестры Таисии и еще с ним 3 человека; Валерий, красивый парень, тогда ему было лет 20, не больше; Павлов из Харькова и Зотов тоже из Харькова, улица Грекова, номер 15. Но Володя погиб после освобождения Молдавии, он был в Красной Армии и погиб в Югославии, а его родители живут: г. Харьков, улица Грекова, 15. Зотов Илья Леонтьевич, его отец, а Павлов был спасен от виселицы мною лично. Его как парашютиста хотели повесить, мне пришлось его с трудностями спасать. Но и сама жизнь была такой же, положение после его побега, который я устроила с некоторыми товарищами [было трудное]. Прошу редакцию извинить за плохо написанное, я очень волнуюсь, вспоминая прошлое, свое детство.

11 января 1965 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 1. Л. 117–135 об.

Акулова Е. А., г. Бельцы, Молдавская ССР

№ 78. Жизнь под грохот снарядов

Меня девятилетним мальчишкой разбудил далёкий глухой звон колхозного колокольчика. Утро. Собрание? Нет, а что? И вдруг слышу, в распахнутые окна дома до меня доносятся слова: повестки, война. Лицо матери багровело, наливалось кровью, раздраженным взглядом посматривала она на нас, четверых детей, и голос её звучал к нам невпопад. Мне казалось, что люди в нашей деревне Заболотье Новгородской области Демьянского района никогда не увидят войну своими глазами. Но день за днём с запада нарастал бой, словно двинула свинцовая грозовая туча.

В воздухе слышен вой авиационных моторов. Тяжело нагруженные самолеты, высоко над нашим селением, с запада на восток фашисты проложили воздушную трассу к Москве. Мне возраст позволял наблюдать эти черные тени с желтыми кончиками авиационных лопастей и крестом на них, как они ровными рядами тащили в себе эту кошмарную смерть всему живому на земле. А обратный их путь был другим: они или совсем не возвращались, или их считаные единицы в хаотическом порядке надрывали моторы, спасаясь бегством. А вот и первое предфронтовое отцовское письмо из города Рыбинска. Он писал: «Мать, береги детей, не стесняй их в питании, я сегодня на передовой буду бить врага, который уже так много причинил людям горя и страдания, а за это врагу пощады не будет». Вот по этим дорогим мне строкам я чту память отца… Не единого дня и суток не могло и не должно от зорких глаз ускользнуть и в забытьи сейчас их прожить, ибо тогда каждые прожитые и новые в году вражеские сутки пребывания на нашей советской земле рушило счастливую судьбу жизни для всей нашей страны. И нет предела радости за каждый отдельный подвиг, разгром, геройства советского солдата, партизана в борьбе с фашистами. Для меня все отдельные и целые памятные дни подвигов в мыслях соединены в единую общую памятную дату: 1941 г. – по день победы.

Я несколько отвлекся от прямой заданной темы, но без этого мой рассказ был бы вял. Фашисты разлучили нашу семью, и мы оказались во власти оккупации. Старшим удалось бежать к партизанам, но что нужно было делать нам, малышам? Три года я жил под грохот снарядов и падающих бомб Ленинградской, Новгородской, Великолукской областей. И вот, наконец, рассвет нового дня пробудил меня в землянке большого великолукского леса. Там, мы, беженцы от немцев. Как в котле горит и гудит этот зеленый весенний лес, из него живым не уйти, идет фронтовой бой. Немцы выступают, отдавая свои зверские души полю сражения Советской армии. Фронт двинулся в сторону Запада, а у нас уже сегодня праздник. Я не мог насмотреться на серую запыленную, порванную пулями солдатскую шинель, на девушку-санитарку и часами всматривался, запоминая их милые радостные лица. Они так были ласковы к нам, будто мы из одной семьи, вернулись после мучительной и долгой разлуки.

Сейчас мне 30 лет, эти мои воспоминания, живые ощущения, чувства прожитого дают мне право делиться мыслями с нашими советскими героями-фронтовиками. Простите, что я вмешался с таким незаметным прошлым возрастом, но я верю, что истина подвигов отпечаталась великой победой советского народа.

10 июня 1961 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 1. Л. 138–140

Алексеев В., г. Пыталово, Псковская обл.

№ 79. Синее море моё

До войны я ушла вместе с родителями в город Запорожье. Как сквозь сон помню, как по радио объявили, что на нашу страну напали фашисты. Это я определила и по взволнованным лицам родителей.

Мне тогда шёл шестой год. И вот наступили мучительные страшные дни войны. Отец по первому призыву ушел на фронт, я осталась с неродной матерью (моя мать умерла в 1939 году).

Когда фашисты захватили город, нам, малышам, было интересно увидеть хотя бы одного немца, я, например, была уверена: враг – значит, не человек.

В народе были слухи о том, что немцы злые, безжалостные изверги, и это мы увидели своими глазами. Я не имела понятия, как можно повесить человека, думала, просто на провода вешают, а когда недалеко от нас немцы установили виселицу и чуть ли не каждый день вешали безвинных людей, я поняла, что обозначают, представляют собой враги.

У меня родилась мысль, как можно уничтожать немцев, но что я могла сделать в свои шесть лет?

Однажды к нам в хату (мы жили тогда в своём домике), о чем-то поговорили, и через несколько часов пришло человек шесть, нас стеснили в маленькую комнату, а сами заняли большую часть дома. У нас жила еще