Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский - Страница 68

причин нашему брату отказываться от такого привилегированного положения. Ведь уж я теперь благодаря ему навсегда застрахован от всяких напастей, пользуюсь благонамеренной репутацией, а это для нашего дела очень важно-с! По крайней мере, могу спокойно работать – уверенность есть!

– И доносили вы? – продолжал выспрашивать Вельтищев.

– Доносил-с.

– На кого же?.. Из своих на кого-нибудь?

– Нет, на своих не случалось, а на посторонних – отчего же-с? Например, если бы на кого из противных нам лагерей – да это, помилуйте, – это с величайшим удовольствием!.. Это ведь прямая услуга своему же делу. Да ведь еще в каракозовском уставе было введено, чтобы от шпионских должностей отнюдь не отказываться, но, ради пользы общего дела, старательно искать их. Однако ж знаете что! – перебил самого себя г-н Антизитров. – Время уходит, и я боюсь, как бы не опоздать на машину… Я теперь ведь еле-еле успею заехать домой за моим саком…

– Деньги будут сию минуту, – успокоил его Вельтищев.

– Да нет, я не про то; я знаю, что будут! А я, собственно, вот что… Надо ведь написать анонимное извещение, а дома уж некогда будет заняться этим делом, так я хочу, чтобы не терять времени, присесть к вашему столу и сейчас же изобразить все это вкратце, а вы уж сами потрудитесь отослать на городскую почту. Так-то оно и для вас будет вернее и спокойнее.

И, присев к письменному столу, г-н Антизитров изобразил все, что следует, присовокупив и дачный адрес Валерьяна Коробова.

Меж тем артельщик возвратился с деньгами, и Аристарх Кононович, с невольною лихорадкой алчной жадности, трепетной рукою стал пересчитывать радужные бумажки.

– Ну, мои заветные!.. Марш в карман! – не удержался он от восторженного восклицания. – Теперь за дело и – прощай, всескверная мати Россия!!

X. Нежданный сюрприз для Вельтищева

Господин Антизитров в тот же самый день исчез из Петербурга. Анонимное письмо, составленное им в кабинете Вельтищева, было тогда же пущено по назначению.

Прошли сутки. Платон Васильевич намеревался поехать к одному из своих влиятельных знакомых, под тем предлогом, чтобы вручить ему полученную им прокламацию, а в сущности, разузнать осторожно, арестован ли Коробов. Он уже обдумал свое поведение, он составил себе заранее план – каким образом войдет к своему влиятельному знакомому, как шутя, в дружески-милом тоне расскажет, что он нежданно-негаданно сделался жертвою чьей-то подпольной любезности, которая наградила его призывом «под топор», что он, получив этот призыв, счел за лучшее вручить его «вам» (при этом разумеется именно та самая влиятельная особа, к которой он думал отправиться) – «потому что вы, вероятно, уже вступили с неизвестными авторами в непосредственные отношения». После этого дружески-шутливого заявления Вельтищев предполагал перейти, для приличия, к тону благородно-умеренного негодования, выразить, кстати, свое презрение к «жалким негодяям» и свое изумление тому, как могут еще в наше время, при нашем общественном «трезвом» настроении, «посреди глубокого внутреннего мира и спокойствия», вдруг ни с того ни с сего прорываться на свет божий «подобные возмутительные мерзости». Все это рассчитывал Вельтищев изобразить перед влиятельною особой в надежде, что особа, зная его за человека солидного, благонамеренного, за человека с известным весом и значением, разговорится с ним, и если не прямо скажет, то все же даст понять, находится ли уже главный виновник «в наших руках», или же личность его еще неизвестна и след его не отыскан.

Вельтищев делал уже свой туалет, намереваясь отправиться к особе, как вдруг к нему не вошла, а почти вбежала Людмила, бледная, встревоженная и расстроенная до весьма значительной степени.

– Он взят… арестован, – проговорила она запыхавшимся голосом, в изнеможении кидаясь в кресло.

Платон Васильевич был так озадачен неожиданным появлением этой женщины, и в особенности ее расстроенным видом, что в первое мгновение не сообразил даже, что и о ком говорит она.

– Кто взят?.. Что такое? – пробормотал он, глядя на нее недоуменными глазами. – Валерьян Коробов, что ли?

– Да, муж… вчера вечером…

– Ну так что же?.. Вам бы надо скорее радоваться этому, а не огорчаться. Я не понимаю, что с вами? – участливо подошел он к ней и взял ее руку. – Успокойтесь, Бога ради, и объясните, в чем дело?

– Обыск… у меня был обыск… полиция была, – сказала Людмила.

– У тебя? – изумился Вельтищев.

– Да, у меня, в моей квартире…

– Давно ли?

– Сегодня утром… Сейчас… Подняли с постели. Я еще спала, как они приехали и обыскали всю квартиру – все, все решительно!

Вельтищев в недоумении пожал плечами.

– Да ради чего же, наконец? Что за цель этого обыска? – спросил он.

– Не знаю!.. Подозревают в чем-то… по письму по какому-то… Меня допрашивали…

– О чем же был допрос-то?

– Допрашивали, живу ли я с мужем? Как давно рассталась с ним? Вижусь ли теперь? В каких отношениях к нему, во враждебных или дружеских? И наконец… наконец, чем я живу, какие средства мои к жизни… Это Бог знает что такое!.. Скандал!.. Позор! Меня третировали, как содержанку! – нервно вскрикнула Людмила и залилась слезами.

Вельтищев понял, что в последнем-то обстоятельстве, кажись, и кроется главная причина ее женски-взбудораженного состояния. Он дал время утихомириться этому полуистерическому шквалу и, когда наконец Людмила успокоилась, осторожно приступил к дальнейшим расспросам.

– Почему ты знаешь, что Коробов арестован? – спросил он, участливо садясь перед нею.

– Знаю… они сказали.

– Расскажи, пожалуйста, обстоятельно: как именно и почему они сказали тебе это?

– Да вот, видишь ли, – вздохнула Людмила, как бы сбираясь с силами и приводя в порядок мысли, чтобы начать обстоятельный рассказ. – Я еще спала… Это было часу в десятом утра… Вдруг звонок. Горничная входит и говорит, что меня спрашивают какие-то полицейские и просят сейчас же встать и одеться. Я выхожу к ним… Какие-то три человека… извиняются и говорят, что они обязаны предложить мне несколько вопросов… Один вынимает какую-то записку и показывает мне: «Знакома вам эта рука?» Смотрю – рука Валерьяна. «Это, – говорит, – к вам адресовано; можете прочесть и сейчас же возвратить мне». Я читаю и не могу в толк себе взять, в чем тут дело? Пишет наскоро карандашом несколько слов, что судьба его свершилась, что в ту минуту, когда он пишет эти строки, полиция у него делает обыск и готовится везти его в крепость, что он более никогда не увидится со мною, но что, готовясь отправляться на каторгу, шлет мне свое последнее «прости» и просит вспоминать о нем иногда без упреков, без горечи и желчи. В этом и все письмо заключается. Я спрашиваю у них, что же это значит? Отвечают, что во время обыска, который этою ночью был у мужа, он написал эту записку и умолял переслать ее мне и что они исполняют теперь его поручение, а затем говорят: «Извините, но по