Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский - Страница 61

К оглавлению

то, что знаешь, что строго взвешено и обдумано.

– Потому-то я и хочу узнать.

– Да, но ты забываешь, что узнать не значит еще решиться.

– Однако то, что ты скрываешь, без сомнения, дело честное?

– Надеюсь.

– Аристарх! Ты знаешь мои убеждения? – поднялся Коробов.

– Знаю! Ты – человек честного образа мыслей, но честная мысль на словах и осуществление ее на деле еще не одно и то же.

– Так я фразёр, по-твоему? – несколько обидевшись, спросил Валерьян.

– Менее, чем кто-либо! Разве я называл тебя фразёром? В честности твоих убеждений я не сомневаюсь, – продолжал Антизитров, – но для осуществления их на деле нужен характер, нужно слишком много настойчивости и энергии, а прежде всего нужно полное самоотречение. Пойми ты это, голубчик!.. Я – дело другое! Мы уже люди отпетые, люди решившиеся, мы знаем, чего хотим, знаем, куда идем, знаем, что нас может ожидать и при торжестве, и при неуспехах; одним словом, мы уже на все решились. А ты… ты еще молод, тебя еще может сманить и эта жизнь, и все ее соблазны… ты можешь раздумать, усомниться… Я не сомневаюсь, что, как честный человек, ты никогда не будешь изменником, но кто же мне поручится, что ты с первого же раза, как узнаешь наше дело, станешь ему сочувствовать?.. А ведь у нас, брат, уже нет возврата! У нас – все равно как на двери дантовского ада: «Входящий, покинь надежду навсегда». Для тебя это знание, это посвящение в дело, говорю тебе, может составить одну только лишнюю тягость. Я не хочу тебя путать, я слишком люблю тебя – и вот почему я с тобой неоткровенен.

– Ну так путай же, черт возьми!.. Я требую, я хочу этого! – вскочив в азартном увлечении, хлопнул Валерьян кулаком по столу.

Антизитров в ответ на это только тихо засмеялся тем благодушным смехом, каким мы встречаем иные детские выходки.

– Да нечего улыбаться! – задорно обратился к нему Коробов. – Лучше выслушай и пойми меня, тогда авось тебе не до смеху станет!

– «Смеяться, право, не грешно…» – начал было цитировать известные стихи г-н Антизитров.

– Нет, грешно! – перебил его Валерьян. – Грешно, жестоко, бесчеловечно иногда смеяться по-вашему!.. Послушай, любезный друг, ты ведь, кажется, довольно хорошо знаешь мое положение: жизнь исковеркана окончательно… Эта проклятая женитьба… эта женщина… это чувство постыдное, которое во мне… ну все, все, одним словом, сошлось так, чтобы испортить, изломать мое существование… Ну какая теперь у меня цель в жизни? Ровно никакой! Поел, выпил, выспался на чужой счет – и спасибо! День да ночь – сутки прочь, к смерти ближе. Я сделал себя ни к чему не пригодным человеком, я ничего не жду, ничего не хочу, ни на что не надеюсь впереди… ведь там, впереди-то, для меня нет никакого просвета! И я теперь дошел уже до такого нравственного состояния, что мне решительно все равно, что бы со мной ни сделали, куда бы ни швырнули: в солдаты – так в солдаты, в монастырь – так в монастырь, на каторгу – ну и на каторгу! Все это для меня теперь дело совершенно безразличное, потому что нет у меня никакой цели в жизни, и если живешь еще, то, ей-богу, кажись, только в силу малодушной и чисто физиологической привычки к жизни, как живет всякое животное. Дай мне эту цель, дай ее! – и ты, может быть, спасешь меня!

– Любезный друг, – серьезно и многозначительно заговорил Антизитров. – Ты говоришь о цели в жизни. Но для того, чтобы я мог создать тебе эту цель, ты прежде всего должен отчураться от этой жизни, от всего ее строя, от всех порядков, предрассудков и перегородок ее – словом, от всего! Ты должен возненавидеть ее всем сердцем, всею душою и всем помышлением твоим! Ты должен обречь себя на вечную и беспощадную борьбу, где уже нет никаких уступок, никаких компромиссов! Ты должен отречься от самого себя, быть готовым на все, безусловно подчиниться и с буквальной точностью исполнить, что бы тебе ни было указано! А ты меж тем любишь эту жизнь… Да, любишь! Не возражай мне! Ты и до нынешнего-то своего положения дошел ведь почему? Потому что малодушествуешь любовишкой к женщине, которая открыто хвостом от тебя вильнула; ты оскорблен как муж, и оскорблен потому лишь, что это у вас так уж условно принято. Ну разве не правда?

Коробов отрицательно и грустно покачал головою.

– Нет, не правда! – сказал он. – Не правда!.. «Как муж»… «условно принято»… Все это вздор, и ты не так меня понимаешь! Я не оскорблен, а я просто несчастный человек потому, что не могу никак отделаться от подлого чувства к этой женщине… О, ты не знаешь ее! В этой жабьей натуре, несмотря на все мое сознательное презрение к ней, все-таки есть для меня (да и для одного ли меня только!) что-то обаятельное, что-то неотразимо влекущее… Называй это чувство, как хочешь: может, оно – физиологическая односторонность, своего рода мономания, болезненный каприз мой натуры – все это легко может быть, но, любезный друг, против этого ничего не поделаешь! Вот в чем и все мое несчастие! Дай мне какое-нибудь отвлечение в другую сторону! Дай мне уйти от самого себя! Я готов хоть на каторгу! Мне все равно, говорю!

Антизитров угрюмо задумался.

Обоюдное молчание не прерывалось довольно долго.

– Н-да, теперь это понятно! – проговорил он наконец сквозь зубы, как бы сам с собою, и вдруг поднял просветлевший взгляд на Коробова. – Ну что ж, изволь, коли уж так желаешь! Готов дать тебе и цель, и отвлечение; но только помни, что возврата тебе уже не будет! Да и принципы наши знай наперед; они немногосложны. Это, во-первых, непримиримость и мщение всему, что не мы, во-вторых, пропаганда; в-третьих, все средства для достижения цели; в-четвертых, самоотречение и строжайшая дисциплина и, наконец, в-пятых, смерть за лишнюю болтовню и за измену. Согласен ли ты на это?

– Согласен! – опустив голову, но твердо выговорил Коробов.

– Безусловно согласен?

– Безусловно.

– Сочувствие или несочувствие чему-либо из нашей программы у нас ни в какой расчет не принимается. Раз что ты наш, ты обязан буквально исполнять все, что от тебя потребуется. Согласен?

– Я сказал уже! – спокойно и ясно поднял на него Валерьян свои взоры.

– Ну так слушай же!.. Я – друг Нечаева и был другом Каракозова. Вот тебе моя лучшая рекомендация. Я состою в Петербурге делегатом от нашего Женевского общества и, как член Интернационала, заведую здесь русским его отделом. Наши связи и средства громадны! И громадны так, как ты и представить себе не можешь! Ведь наша организация покрывает непрерывною сетью всю Европу, Америку и всю Россию с Сибирью! Наши работают и в парламентах, и в салонах, и в монастырях, и в полках, и в мастерских, на