Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель - Страница 14

смертник, ему терять нечего, а я точно не хочу на минусовой этаж…

— Пошел ты, знаешь куда… — процедил Кевин угрожающе, оборачиваясь через плечо, но Клеменс успел встать между ними, преодолев пару ступеней одним быстрым шагом.

— Прекратите, — проговорил он, рьяно махнув руками, — Неважно, эксперимент это, безумие или просто старая забытая всеми тюрьма. Но именно этого от нас и ждут — того, что мы поубиваем друг друга, словно дикие звери. Если хотим выбраться, следует держаться вместе, вы слышите?

— Я-то слышу, — отозвался Кевин, прожигая Хорста взглядом, — Только что толку говорить об этом, если это ничего не меняет? Сколько раз мы это обсуждали? Кто-нибудь помнит?

— Я помню. Могу сказать точно, что мы говорили об этом вчера, — хмуро заметил Артур, разглядывая серую кирпичную кладку, покрытую каплями испарины, — Я ведь так и не уснул. Я помню.

Клеменс вздохнул, сделал шаг в сторону и медленно опустил руки.

* * *

Центральный сектор тюрьмы являл собой внушительных размеров помещение с маленькими окнами, грязным липким полом и крепкими железными дверями. Ни пропускного пункта, ни будки Охранника. Просто пустой холодный зал, где даже шепот разносился гулким эхом, дробясь на созвучия и слоги, мелкой дробью рикошетя от уродливых осевших стен. Клеменс всегда думал, что такие места подходят для декораций к фильму о средневековье, чтобы показать старые темницы, скрытые под высокими гордыми башнями. Но то, что выглядело дешевой постановкой, в действительности, оказалось суровой реальностью.

Проходя мимо окон, Клеменс с тоской смотрел на пролетавший за стеклом и решетками первый белый снег, бледным полотном занавесивший внутренний тюремный двор. Там, далеко-далеко, в Глекнере, его жена и сын, наверное, уже готовятся к Новому Году. Конечно, празднуют Новый Год не так пышно, как Рождество, но праздник есть праздник. Клеменс ощутил, как в груди у него защемило, а в глазах поднялась мутная пелена. Как давно он видел их? Почему в их тюрьме запрещены свидания с родными? А письма, которые каждый из шести пленников пишет домой, находят своих адресатов, или их сжигают в печи крематория, там, на нижних этажах? Приходит ли Почтальон в это место? Сможет ли он добраться до них в такой снегопад?

Клеменс чувствовал обжигающую дикую ярость от этих мыслей. Злость прочищала голову, давала новые силы, даже дарила надежду на то, что еще не все потеряно. Только нужно действовать, а не бояться. Сколько раз Клеменс и Артур пытались сбежать из тюрьмы? Никогда? Десятки раз? А после просто забывали об этом?

Клеменс дрожал от распирающего его отчаяния и боли. Если ненависть повернуть против врагов, она может стать надежным и могучим оружием. Только бы знать, что эта попытка не будет обречена на провал. А если и так, то лучше уж погибнуть за свободу, чем сойти с ума и сгнить в темноте своей камеры. Эта простая мысль давно укрепилась в его памяти, но только сейчас он смог осознать ее целиком, вникнуть от и до, понять и принять, как должное.

Он взглянул на Артура, шедшего рядом, и прочитал в его глазах свои собственные мысли. Клеменс кратко кивнул головой, давая понять, что думает о том же самом, и Артур отвел взгляд в сторону. Теперь, когда свобода казалась так близко, за этими массивными ржавыми дверями, успокоиться было совсем не просто. Клеменс сжал кулаки, медленно выдохнул и нагнал отстающих.

* * *

Как напомнил ему Артур, прогулки случаются не чаще двух раз в неделю, поэтому тянуть уже не имело смысла. Распорядок дня и без того сокращен до невероятного минимума — камеры, письма, кабинет, столовая, снова коридор, и опять камеры. Кажется, раньше свободы было чуть больше, и если снова ждать удобного момента, можно потерять и последние шансы на спасение. Клеменс не знал в курсе ли их плана остальные заключенные. Он не слишком-то доверял окружающим его людям, но полагал, что когда все начнется и Кевин, и Юлиус не останутся в стороне. Распорядок действий в его голове был разработан, разложен по полочкам, установлен и утвержден максимально простым и действенным. Их, как минимум двое. Охранник, хоть и при оружии, но один. Два к одному, что успех на их стороне. Странно, конечно, что они провели здесь столько лет, а идее суждено было воплотиться только сейчас.

«Мы уже пробовали бежать, — отстраненно подумал Клеменс, проходя через узкий дверной проем по длинному темному коридору, — Только вспомнить бы, чем же это закончилось?»

Коридор их привел в еще одно мрачное помещение, именуемое Охранником гордо и пафосно «Центр связи». На самом деле, единственным отличием от камер, центрального сектора или коридора здесь были длинные, привинченные к полу столы, на манер школьных парт, и ряды устойчивых массивных скамеек. Шесть листов бумаги, шесть белых конвертов и шесть простых карандашей, кем-то заботливо разложенных с самого утра.

В то, что это делал сам Охранник, Клеменс упорно не верил — как-то это совсем не вязалось с образом меланхоличного безэмоционального человека в форме, неизменно стоящего у дальней стены. Взгляд его глаз был таким пустым и бесцветным, что Клеменс иногда сомневался человек ли он на самом деле. В разговоры с заключенными он не вступал, а приказания отдавал таким ровным голосом, что ему мог позавидовать автоответчик. Пожалуй, единственное, что роднило Охранника с живыми людьми, были бесчисленные любовные романы, которые тот перечитывал из раза в раз. Других занятий у этого безымянного человека не было.

Возле обычного места Охранника, прямо на голой стене, висел допотопный дисковый телефон и стоял старый пузатый черно-белый телевизор, привычно покрытый пылью. Включали его крайне редко — видимо, даже слугу закона мало интересовали религиозные программы, идущие одна за другой на единственном канале. Немного в стороне стоял покосившийся деревянный ящик без крышки. Письма надлежит отнести именно туда, а Надсмотрщик потом отдаст их Почтальону или выбросит в ящик на улице.

На этот раз Клеменс был даже рад тишине. Это позволяло мыслям перестать метаться в голове, как безумным бабочкам у пламени свечи и занять положенные им места. Для того, что задумано, требуется ясная голова и уверенность в своих действиях. Когда решается вопрос жизни и смерти, любое сомнение может стать фатальным.

Клеменс осторожно опустился на скамейку, взял в руки карандаш, повертел его в руках. Остро заточен.