Венецианский роман - Карло Фруттеро - Страница 2

Тогда все бросаются к лагуне, которая начинается в нескольких метрах слева и исчезает вдали за горизонтом. Четыре или пять стройных катерков с флажком на корме, причаленные к маленькой пристани, покачиваются на волнах вместе с чайками.

– Такси? – спрашивает один из водителей. – Venedig, Taxi? Taxi, Venise?[7] – повторяет он, показывая на далекую точку, где-то вдали за водным простором.

Туристы гида-«крестьянина», стоявшие ближе к воде, с криками и смехом уже погрузились на пузатый кораблик с кабиной.

Двадцать восемь туристов мистера Сильверы смотрят на него с укором: а как же мы?

– No boat, – решительно говорит он, – no boat, ningún barco, sorry[8].

Тариф компании «Империал турс», объясняет он, не включает трансфер в Венецию морем, через лагуну. Компания предоставляет замечательный итальянский автобус, a fine Italian coach, ярко-красного цвета, и он проедет по знаменитому мосту.

– A famous bridge?[9] – утешаются двадцать восемь.

Да, самый длинный мост в Европе, привычно лжет мистер Сильвера и направляет группу в обратную сторону, в сторону земли. А сам задерживается на несколько минут – проследить, чтобы багаж погрузили на моторную баржу кооператива носильщиков и отправили по правильному адресу.

Вот он стоит на пристани один и смотрит на лагуну, как надменный вельможа или как кондотьер, который наконец захватил гавань; а может быть, как тот, кто прощается с ней, кто потерял ее навсегда?

Одно из водных такси отрывается от берега, описывает по воде элегантную параболу и под крики чаек устремляется к Венеции. Рядом с кормовым флажком мистер Сильвера видит в последний раз итальянку с рейса Z114, то есть меня.

– Аа… – бормочет мистер Сильвера.

И он не отвечает на мой прощальный жест, не поднимает руку, а его плащ, хлопая, развевается на холодном ноябрьском ветру, как изношенное, посеревшее знамя.

Вот так я встретилась с ним, так я увидела его в первый и, как я думала, в последний раз.

Тогда я не придала никакого значения тому, что мистер Сильвера работал гидом, можно сказать, массовиком-затейником, который сопровождает и развлекает тургруппы (бог знает, как это правильно называется). Я заметила, впрочем, с первого взгляда (в силу профессионального навыка), что он выделяется среди толпы пассажиров: профиль – как на античной монете. Впрочем, это не вызвало у меня особого любопытства, и даже не возник вопрос, что же может связывать его с такими заурядными людьми, которые без конца теребили его: «Мистер Сильвера, мистер Сильвера!» Я просто поместила его в свой воображаемый аукционный каталог: «необычный, немного таинственный пассажир»; и переключилась на собственные дела.

Сейчас, конечно, я не могу угадать, какое впечатление он произвел бы на меня, если бы я рассматривала его с точки зрения его профессии, которая подходит скорее бедным студентам, ищущим заработок на время летних каникул (сын Розы или дочь моей кузины Макки в течение нескольких лет подрабатывали экскурсоводами), но чтобы немолодой уже человек занимался этим в ноябре, да еще с туристами такого уровня… Это не могло вызвать ничего, кроме жалости. И, вероятно, синьор Сильвера исчез бы из моей памяти навсегда – с промелькнувшей мыслью типа «Смотри-ка, за какую работу вынужден браться этот бедняга с седыми висками»; или, может быть, если учесть его фамилию, «Подумать только, до какой крайности дошел этот бедный еврей-сефард: чтобы как-то выжить, он должен заниматься таким делом». Неудачник, чуть ли не умирающий от голода, одним словом, bum, бомж, – бездомный бродяга. И при таком первом впечатлении у человека почти нет шансов снова подняться в моем мнении. Следовательно, потом все могло бы пойти совсем по-другому или даже вообще никак не пойти.

А между тем из-за моей невнимательности, случайной или вызванной легкой сонливостью, я вдруг задумалась о собственной профессии, в которой, как выясняется, немало общего с его работой. Мое дело тоже требует постоянных переездов, оно тоже в каком-то смысле бродяжническое. Мне приходится точно так же заискивать перед клиентами, глотать обиды и унижения, быть готовой потакать прихотям, льстить, успокаивать, подлаживаться к людям, иногда совершенно ужасным. Профессия, где ты встречаешься с красотой, ищешь ее, оцениваешь ее, комментируешь ее – и все это с полным равнодушием; ведь на самом деле ты как бы и не видишь красоту. Может быть, я преувеличиваю, но единственная разница между туристическим гидом и мной, кажется, вот какая: гид получает фиксированную, но до смешного маленькую зарплату (плюс мелкие чаевые), а мне платят хрустящими чеками, выписанными на престижные банки.

Итак, наши пути разошлись: он отправился со своими овечками на автобусе, а я – на водном такси в отель на Canal Grande, то есть на Большом канале, где останавливалась в прошлые приезды и где обслуживающий персонал пытается имитировать гостеприимство старого доброго времени: «Как поживаете?», «Вы снова в Венеции!», «Как прошла дорога?», «Ну и погода!», «Для вас есть почта», «Сейчас я приготовлю вам “Манхэттен”… или, может быть, зеленый чай?». И так далее. Все это говорится с профессиональной фамильярностью, так, чтобы я почувствовала себя как дома, даже если с последнего посещения прошло несколько месяцев. И старый Томмазо, который управляет лифтом с серьезностью и важностью камергера времен Людовика XVI, тихо бормочет как бы про себя: «Все краше и краше!»

Да, он знает свое ремесло: он умеет сказать подобную фразу, давая понять, что это перевод на язык роскошного отеля грубоватого выражения «Вот это кадр!» или чего-нибудь еще более вульгарного, идущего прямо из его ослабевшего низа (а может, и не так уж ослабевшего?).

На ходу я бросаю взгляды в развешанные повсюду огромные зеркала в золотых рамах и констатирую, что здесь даже зеркала знают свое дело. Вижу (и сразу мысленно заношу в каталог, отмечая, конечно, «прекрасную раму в современном стиле») «Портрет молодой женщины», предположительно написанный «тосканским или умбрийским художником начала XVI века, в котором очевидно влияние Боттичелли и Липпи, с одной стороны, и Перуджино – с другой». Рафаэллино дель Гарбо? Несмотря на современный дорожный костюм, характерный для франко-японской школы (в духе Иссэя Мияке), молодая женщина в зеркале очень похожа на изображения Мадонн кисти дель Гарбо, а также на прекрасную блондинку с картины «Дама в профиль» из парижской коллекции баронессы Ротшильд. (Эту картину Беренсон[10], а вслед за ним и мой друг Дзери приписывают именно Рафаэллино.) Портрет тем более лестный, что Рафаэллино (или другой автор портрета) вежливо опустил примечание AETATIS SUAE XXXIV, то есть «в возрасте 34 лет», а значит, это число можно свести к тридцати годам или даже меньше.

В коридоре мы встречаем группу японцев, молча идущих по толстому ковру