Вехоть - Хьюго Борх - Страница 6
6
Меня окружал город каменных изваяний и разрушенных вандалами склепов. Казалось, кладбище никто не создавал, оно образовалось само по себе, когда умер последний житель старинного католического города. И дома провалились, – стали склепами, и люди не успели этого понять и стали каменными.
Дальше, под деревом стоял ангел без головы. Справа сидела женщина с ангелом. Посреди полянки маленький ангел с милым личиком прижимал к себе кролика, сидя на коленках. А другой ангелок заснул на могильной плите, плита треснула, кое-где проросла трава, но ангелок продолжает спать крепким сном.
На одной могиле стояла каменная детская кроватка, а в ней сидел малыш со зловещим лицом взрослого человека. Рядом с кроватью кто-то ползал в длинных гипсовых одеждах, и застыл в позе ящерицы, уцепившись в вертикальные решетки кроватки.
На эти беззаботные сцены с участием гипсовых героев взирала рваная черная дыра из полуразрушенного, разграбленного варварами склепа и гипсовая статуя скелета с фонарем и в накидках.
Обойдя две разрытые могилы, я дошла до другого склепа, когда-то высокого, теперь с проваленной внутрь крышей. Под его стенами, на могильной плите, согнувшись к земле, сидела старуха, – недвижимая, как изваяние.
Она приняла позу скорбящей Мадонны, которую скульпторы создают для могильных памятников умерших католиков. Она сидела, подперев голову руками, поставив локти на колени, и черный балахон складками стелился по ее ногам, спине и плитам могилы.
Она упала на колени и как собака забегала на четвереньках, держа в зубах пучки травы.
Я присела и отползла за ближайший куст, трава была мокрой от росы, и ладони мои намокли, я протерла ими лицо, почувствовала себя посвежее.
Ползающей старухи нигде не было видно, – я заглянула на ту могилу перед склепом – там старуха вновь сидела в той же позе, как я ее застала.
– Я за тобой пришла, – раздался голос старухи, так и не поднявшей голову навстречу мне. Она видела меня не глазами, по-другому.
Это был голос, который режет слух: резкий, ломкий, скрипучий и дребезжащий.
Я опять, как час назад, медленно шла под притяжением чертовой энергии, скованная какими-то невидимыми путами, шла к старухе. Меня бил «колотун», такой же, когда в последней поездке на катере в Беринговом проливе, на нас сорвался яростный леденящий ветер. Меня чуть не снесло с кормы. Это было на Чукотке. Тогда я кричала китам, которые нас окружили своим вниманием: «Киты! Помогите мне! Я не хочу умирать». И мне было легче. Намного легче.
Я скинула рюкзак, который прирос к спине, вынула пачку соли, что всунул мне, наверное, шутки ради бармен Сергей из кафе, и стала сыпать ее вокруг старухи.
Губы мои сами читали молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата».
Соль закончилась, ведьма оказалась в молитвенном круге, а я все ползала и шептала, пока вдруг не ощутила, как стертые колени обжигает огнем. Я же без штанов, в трусах и мокрой от росы футболке. Но почему она дала мне сделать круг, я поняла позже, когда рыдала на могиле матери. А тогда ведьма показала мне свой хищный оскал. Сквозь черную материю я видела тот оскал, она отпустила меня, но какую жертву я должна была принести…
Прошла неделя-другая, по той улице я стала вновь возвращаться (все таки ближе), и днем, и вечером, и ночью, с друзьями и без них, – никаких больше происшествий со мной не случалось. Старуха оставила меня в покое, но я каждый день, буквально каждый день ощущала ее присутствие. И понимала, что ее сдерживает. А окончательный ответ получила в августе того же года.
Как обычно, поздно пришла с работы, стою, мою посуду после ужина. Квартира на первом этаже. Стою спиной к окну. Тут на меня подуло так, будто с моря, ветерок с каплями воды. Я оглянулась – окна плотно закрыты и зашторены, причем они у меня всегда зашторены вечером, там соседские ребята как-то подглядели, как я переодевалась, и с тех пор заинтересовались, стали охотиться за моими окнами, ждать, когда я совершу оплошность и не зашторю вечером окно.
На улице жара дневная не прошла до конца, на градуснике +25. А тут холодок такой… Откуда ему взяться в августе, когда плавится асфальт? Мне аж нехорошо стало. Я машинально посмотрела на часы – было 23.30. Потом мне стало плохо. Затошнило. Легла на пол, чтобы стало легче. Глубокие вдохи и успокаиваю сама себя. Через минут 5 неизвестный приступ прекратился. Я, как ни в чем небывало, домыла посуду и пошла в комнату.
Вижу, телефон звонит – номер мамы. Она так поздно не звонила. Я обычно ей скидывала сообщение, что дома, все «Ок». Она была довольно токсичным человеком и последней каплей стало то, что она стала упрекать меня в моей неправильной с ее точки зрения жизни…
Так вот, я не хотела брать трубку, но телефон долго и упорно звонил. И в голове прозвучал приказ "возьми". Я схватила телефон. …Дальше помню только слова "врач… ваша мама… констатировали смерть… Уже потом я узнала, что время смерти – 23.30. И умерла мама от сердечного приступа. Наверное, приходила попрощаться и, возможно, просить прощения… Такие дела.
Я в Крематории прошептала ей на ушко: “Прости меня. Спи спокойно". Сама простила её тоже. Очень тяжело переживала уход. Это случилось внезапно, маме было всего 44 года, никто не ждал её смерти.
Кстати, на 9 дней после поминок, когда я сильно плакала, почувствовала, как меня взяли за руку. В комнате никого не было. Прикосновение было нежным, как будто она хотела меня успокоить…
Приехала, захожу в квартиру, и кажется, сейчас на кухне увижу такую картину: сидят отец с матерью и пьют
- Предыдущая
- 6 / 14
- Следующая