Варяжская сага. Пряди Ансгара - Борис Сергеевич Корниенко - Страница 120

120

и от дикого воя было просто не укрыться, так что о сне теперь можно было напрочь забыть. Крик то утихал, то разгорался с новой силой, и, понимая, что сейчас Любомысл подвергается страшным мучениям, Ансгар мысленно пожелал ему поскорее умереть. Однако, вопреки ожиданиям, спустя несколько часов несчастного венда вернули в яму. Ансгар слышал, как с глухим стуком Любомысл рухнул на дно, и послышался его тихий стон.

Настала очередь Ансгара. Он хотел подползти к Любомыслу, спросить, может ли помочь ему хоть чем-то, но кто-то подхватил его под руки и потащил наверх. Вынув пленника из ямы, арсы куда-то его повели, но Ансгар не знал, куда именно, потому что зрение к нему так и не вернулось. Он, однако, услышал, как скрипнула дверь, и понял, что его приволокли в какой-то дом. Тут его бросили на пол, и раздался чей-то голос:

– Скажи, рус, откуда у тебя таавиз?

– Я уже говорил, мне его подарили, – смиренно ответил Ансгар. Он знал, что ему все равно не поверят и будут пытать.

– Тебе лучше сказать правду! – зло прошипел голос.

– Это и есть правда.

– Нет, ты лжешь! – крикнув так, голос перешел с вендского на арсский, видно, передавая ход допроса кому-то более важному. В ответ послышались какие-то указания, и Ансгара крепко ухватили за руку, а потом он почувствовал непереносимую боль – что-то тонкое и острое вонзилось ему под ноготь. Ансгар сжал зубы так сильно, что они заскрипели, и невольно зарычал.

– Говори правду! – снова потребовал голос.

– Это правда! – прохрипел Ансгар и почувствовал новый приступ боли, от которой он снова зарычал, но не застонал и не закричал.

– Признайся, как было дело?

– Мы захватили город, и я ворвался в дом, где жила семья – старик и женщина с детьми. Мне стало жаль их, и я сохранил им жизнь. Я провел в том доме три дня, не давая никому из моего войска их обидеть, а когда пришла пора уходить, он подарил мне этот… таавиз.

Снова жуткая боль. Как может быть так больно, ведь это всего-навсего палец! Даже если бы его совсем отрубили, то и тогда не было бы так больно!

– Не лги мне, собака! Как мог правоверный мусульманин дать таавиз язычнику? Ты же понятия не имеешь, что такое истинная вера!

– Ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла, ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла… – прошептал Ансгар.

– Что?! – послышался изумленный возглас.

– Я знаю, что такое ваша вера, но я не разделяю ее, – ответил Ансгар.

– Откуда ты можешь знать?

– Я бывал в городе Храма и говорил со многими мусульманами.

Голос начал о чем-то тихо переговариваться с тем, другим, более важным голосом. Потом Ансгару стали вновь задавать вопросы, но иголку под ногти больше не загоняли.

– Как давно ты был в городе Храма?

– Двадцать лет назад.

– Зачем ты туда приходил?

– Освободить своего брата.

– Он был в заточении? Почему?

– Задолжал много золота.

– С кем ты говорил в городе Храма?

– С эмиром Джафаром, сыном Сулеймана.

– Какие дела у тебя были с эмиром?

– Он хотел, чтобы я помог ему в одном деле в обмен на освобождение брата.

– Что это было за дело?

– Я должен был найти волос из бороды Пророка, который похитили разбойники.

Послышался новый удивленный возглас, потом снова тихий разговор двух голосов, а дальше новые вопросы.

– Как звали того разбойника, что похитил священную реликвию?

– Нариман.

– И ты сумел вернуть волос из бороды Пророка? Саляллаху алейхи уас-салям!

– Да, я вернул волос эмиру.

– Как твое имя, рус?

– Ансгар, сын Ансвара.

* * *

Снова холодная, сырая яма, снова голод и затхлая вода. Ко всем бедам в придачу Ансгару очень хотелось справить малую нужду, но, хотя он звал и просил его вывести, никто не явился. Тогда ему пришлось сделать это прямо в яме. Впрочем, по запаху он понял, что и Любомысл не удержался. Он нашел его на ощупь, тронул за плечо и услышал в ответ слабый стон.

– Ты живой? Говорить можешь? – спросил его Ансгар.

– Могу, – еле слышно ответил Любомысл.

– Что они с тобой сделали?

– Сначала иголки под ногти загоняли, потом начали пальцы ломать… на руках, на ногах… Я теперь не могу ни стоять, ни ходить… Только ползать…

Любомысл говорил тихо, но в его словах Ансгар слышал всю пережитую боль, все унижение и отчаяние от того, что теперь молодой муж стал калекой. Жаль было лишний раз его теперь трогать, но Ансгар все же решился задать еще один вопрос:

– Что они хотели от тебя?

– Сначала пытали, что я делал в походе, убивал ли людей их веры… Потом стали спрашивать о тебе…

– Обо мне?!

– Да… Хотели знать, много ли ты погубил их единоверцев… И еще спрашивали, правда ли, что ты пожалел и спас от смерти какую-то семью. Я не знаю, правда это или нет. Я ведь не знаю, что ты делал после того, как мы взяли последний их город. Но я сказал, что правда… Они мучили меня еще сильней, но я все равно твердил, что это правда…

– Прости меня! – прошептал с горечью Ансгар. Он готов был сам вынести пытку, но ему нестерпимо было думать, что из-за него пытали кого-то другого.

– В том нет твоей вины… – попытался успокоить его Любомысл, – ты только скажи мне, в самом ли деле уберег ту семью?

– Да, это так. Мы с сыном вошли в дом к старику. С ним еще была женщина с двумя детьми. Я уже занес меч, но потом рука моя остановилась. Я не стал их убивать и не дал сделать это сыну. Потом мы три дня провели в том доме и выпроваживали всякого, кто пытался зайти.

– Вот видишь, я так и знал, – превозмогая боль, проговорил Любомысл, – ты не такой плохой человек, как говоришь о себе. В тебе есть добро… есть любовь…

– Любовь? – не поверил своим ушам Ансгар.

– Да, любовь. И Бог видит это. Мы, конечно, грешники и много зла совершили на своем веку, но он готов нас простить. Поэтому Господь посылает нам испытание, чтобы мы через страдание очистили свои души.

– В таком случае он любит только тебя и простит только тебя, – грустно заметил Ансгар, – меня хотя и пытали, но не так страшно. Страдания не очистили мою душу.

– Боюсь, это еще не конец, – изрек Любомысл.

– Вот в этом ты прав! – согласился Ансгар.

Больше он не стал донимать Любомысла разговорами, понимая, какую муку тот сейчас претерпевает. Об этом Ансгар мог судить по себе. Палец, под ноготь которого арсы загнали ему иглу,

120