Варвара Смородина против зомби - Георгий Александрович Ланской - Страница 27

так: «Гордость – отличная штука, когда пропечена до хрустящей корочки и покрыта глазурью».

По мне, Мария, зажарив свою гордость почти до углей, и сама понимала, что переборщила, поэтому приняла помощь незнакомой девочки. Я перелила воду в грязное ведро, получила от хозяйки тряпку и начала старательно мыть пол. Мария отстраненно мыла посуду. Ее почти бесцветные серо-голубые глаза смотрели в никуда.

Вспомнив об «Унесенных ветром», я напомнила себе о необходимости стащить книгу из кабинета деда и наконец узнать, что так взволновало участкового Пряникова.

Я вымыла пол, выплеснула грязную воду на траву и, решив, что даже Золушка не справилась бы лучше, вернулась в дом, не зная, чем еще помочь Марии. Она расставляла посуду, почти не глядя, засовывая ее в старый резной шкаф привычными автоматическими движениями.

– Если хотите, я могу полить огород, – предложила я.

Мария усмехнулась.

– Городские, – с легкой улыбкой произнесла она чуть слышно и добавила уже громче: – Кто же огород среди дня, в такую жарень поливает? Да и дождь был. Спасибо, Варя, я уж как-нибудь сама вечером… Хочешь чаю? Соседи натащили из домов булок да пирогов, кто это есть будет теперь…

Я согласилась на чай, а Мария принялась с энтузиазмом расставлять на столе только что убранные чашки. Кажется, ей не очень хотелось оставаться одной. Пока она ставила чайник, я прошлась по крохотной кухне, разглядывая фото на стене, собранные в большой деревянной раме. Большая часть из них запечатлела неизвестных мне людей. На других была еще молодая Мария с мужчиной, видимо мужем. Там же я увидела фото сына – Ивана-младенца, Ивана-мальчика, Ивана-мужчины с безвольным подбородком и прозрачными, как у матери, глазами. Я смутилась, отошла в сторону и уставилась на другую раму, в которой была какая-то карта, довольно скверно нарисованная на покрытой пятнами миллиметровой бумаге. Приглядевшись, я без особого труда опознала поселок, кромку леса, болото и даже разрушенную княжескую усадьбу, на которой детской рукой был поставлен красный крест, подрисован вытянувшийся в стрелу скелет, а ниже криво написано: «Главная часть сокровищ здеся».

Здеся? Какая неграмотность! Я сочла подражание Стивенсону[3], но промолчала. К тому же карту явно нарисовал ребенок, от него трудно было ждать топографической точности и грамотности.

– Это Ваня рисовал, – негромко сказала Мария, заметив мой интерес. – Когда в школе учился, ему лет двенадцать было. Уже тогда хотел найти княжеские сокровища, как все мальчишки. Нарисовал и повесил в доме. Кто же знал, что детские выдумки его погубят? Идем, чай готов.

Я уселась напротив, получив свою чашку и ломоть кисло-сладкого, с клюквенным вареньем, пирога. Надкусив, я почувствовала, как красный сок течет по моим губам.

– Сказал – за ягодой пойду, – чуть слышно произнесла хозяйка, глядя на мои красные губы. – Я ответила, чего рано так, зеленая ж она еще. А Ваня все равно ушел, только я знала – опять будет клад рыть для Норы своей. Жениться хотел.

Последнюю фразу Мария произнесла с ненавистью, будто выплюнула.

– Мне показалось, на кладбище она скорбела, – вставила я.

Мария скривилась.

– Я ее даже не видела. Впрочем, какая разница? Кто она мне? Не родня, не невестка. Я бы все равно не согласилась на эту свадьбу.

– Почему? – выпалила я, мгновенно пожалев, что нельзя надавать себе по губам.

– Потому что она – наследница, – неприязненно ответила Мария. – Всего этого рода упыриного, последняя из князей Верховных, правнучка. Об этом мало кто знал. Элеонора только Ване сказала, а он – мне. Я когда узнала, велела ему даже имя Элеоноры не упоминать.

Наследница?!

Ничего себе! Я поняла, что в беседе кузнеца и Элеоноры было больше смысла, чем мне казалось. Пал Палыч как минимум подозревал, кто такая Элеонора. Иначе к чему загадочность? Но откуда лютая ненависть Марии?

– Что же она вам такого сделала? – удивилась я.

Мария отпила из своей чашки и поглядела в окно. Развернув красную герань цветками в комнату, она пояснила:

– Да не она, конечно. Родственнички ее. В свое время они моего прадеда кнутами запороли, на потеху. Князь любил над крепостными своими поизмываться. Вся кровь у них отравленная. Был у них, правда, в роду монах один, не то сын Верховного, не то племянник, не помню уже. Тот святой был человек, за весь род крест нес, людям помогал. Его одного и любили. Даже когда кладбище грабили, его могилу единственную не тронули. Чудо, что в ястребином гнезде лебедь родился. Остальные кровь пили у всех. Разве я могла допустить, чтобы мы с Верховными породнились?

– Разве это важно? – удивилась я. – Князя уже сто лет как нет в живых, времена другие, люди тоже. Кому до его жестокости есть дело?

– Мне есть, – холодно ответила Мария. – И кто мне скажет, что я была неправа? Элеонора кладом задурила голову моему Ване, соловьем пела, как они заживут, когда выроют сокровища. Ваня привел ее в дом и сказал – женюсь. Что ж, сказала я, женись, только моего благословения вам не будет, и в дом после свадьбы не пущу ни тебя, ни ее. А коли дети пойдут, знать их не захочу. Сын меня уговаривал, но я стояла на своем. Элеонора же его к себе не позвала. После этого Ваня помыкался, помыкался, трактор даже утопил, а потом и сам утоп. Так что я права. Все горе от этой семьи. И клад их проклят. Видно, нашел его Ваня, раз жизни лишился. Хорошо, хоть ей ничего не досталось.

Я аккуратно положила пирог на блюдце и облизала сладкие пальцы.

– Почему вы думаете, что Элеонора не получила клад? – спросила я.

Мария недобро усмехнулась.

– Потому что в ту ночь Ваня один ушел. А еще потому, что она до сих пор тут. Неужто Элеонора задержалась бы в поселке, если бы загребла прадедово золотишко?

Я не ответила. Чтобы выиграть время, отхлебнула чай. В моей голове вертелся один вопрос, и я задала его самым небрежным тоном, на какой была способна:

– А Иван трактор на реке утопил?

– На болоте, – безразлично ответила Мария. – На пути в Верховное. Видать, после работы решил туда на тракторе прокатиться, съехал с колеи и угодил в трясину.

Спохватившись, Мария спросила:

– А ты чего тут делала, Варенька? Неужто ко мне шла?

– Да, – не моргнув глазом, соврала я. – Мне показалось, что