Уйти нельзя. Он под запретом - Аделия Вайзерманн - Страница 19

права на личную жизнь? — спросила я.

— Без права на ошибку, — поправил он. — И без права друг на друга. Без касаний, без взглядов, без «почти-поцелуев». Без всего, что делает нас — нами.

— То есть мы будем рядом, но не вместе? — спросила я.

— Да, — он посмотрел мне в глаза. — Это хуже, чем деактивация. Потому что ты будешь видеть меня каждый день. Каждый день проходить мимо. Каждый день слышать мой голос в динамике. И не сможешь прикоснуться. Не сможешь спросить, как прошёл день. Не сможешь просто стоять рядом и молчать. И мы снова можем влюбиться… всё зациклится.

— А третий вариант? — спросила я.

— Третий, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, как после подъема тяжелых весов, — сломать систему.

— Ты говорил, это самоубийство, — сказала я.

— Да, — он кивнул. — Шанс — один к десяти. Если повезёт — выживем. Если нет — нас сотрут. Обоих. Как 007. Как ошибку. Как аномалию.

— Но если кто-то и сможет — то только ты, — сказал он.

— Почему я? — спросила я.

— Потому что ты — не сотрудник, не участник, не переменная, — он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Легко. Почти невесомо. — Ты — аномалия. А аномалии непредсказуемы. Даже для системы. Даже для 002. Даже для меня.

Я смотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки, побелевшие костяшки. На его челюсть, стиснутую так, что желваки заходили под кожей. На его глаза — тёмные, глубокие, отчаянные. Такие, в которых можно утонуть.

— А ты? — спросила я. — Ты пойдёшь со мной?

— Куда? — спросил он.

— Ломать систему, — сказала я.

Он замер.

Всё тело — как будто его ударили током. Тот самый импульс, которым наказывают участников, только сейчас — без системы, без брелока, без координаторов. Только я. Мои слова. Мой шёпот.

Дыхание сбилось. Пальцы на моей руке задрожали.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Никогда не была серьёзнее, — я усмехнулась. — Я — переменная. Переменные не выбирают лёгких путей.

— Это не путь, — он покачал головой. — Это пропасть. Мы прыгнем — и неизвестно, есть ли там дно. И камни. И вода. Или просто пустота.

— А если нет дна? — спросила я.

— Тогда, — он выдохнул, — мы будем падать вечно.

— Вдвоём? — спросила я.

— Вдвоём, — он притянул меня к себе. — Если ты готова.

— Готова, — я обняла его. — Я давно готова. С того дня, как увидела тебя за стеклом.

— Ты не знала меня тогда, — сказал он.

— Знаю, — я подняла голову. — Но чувствовала. Что ты — не система. Что ты — человек. Который смотрит слишком долго. Который не отводит взгляд.

— Я и сейчас смотрю слишком долго, — он провёл большим пальцем по моей щеке. — И не могу остановиться.

— Не останавливайся, — я коснулась его губ. — Никогда.

Он поцеловал меня.

Не как в прошлый раз — осторожно, почти невесомо, на грани касания. А так, как будто хотел запомнить вкус. Навсегда. Как будто это был последний поцелуй в его жизни.

— Что теперь? — спросила я, когда мы отстранились.

— Теперь, — он посмотрел на две двери, — мы не пойдём ни туда, ни туда.

— А куда? — спросила я.

— Туда, где система нас не ждёт, — он взял меня за руку. — В ядро.

— Ядро? — переспросила я.

— Центр управления, — он кивнул на стену в конце коридора. — Там, где принимают решения. Где сидит 002. Где можно сломать всё. Где можно начать всё заново.

— Ты знаешь, как туда пройти? — спросила я.

— Знаю, — он усмехнулся. — Я же архитектор. Я строил эту систему. Каждый коридор. Каждый протокол. Каждое правило.

— И теперь хочешь её разрушить? — спросила я.

— Хочу, — он посмотрел на камеру, — чтобы она перестала управлять нами.

Мы пошли.

Не налево. Не направо.

Прямо. К стене.

— Там нет двери, — сказала я.

Глава 22. Финал

Коридор кончился дверью.

Не стеклянной — прозрачной, хрупкой, как ледяная корка на весенней луже, за которой всегда кто-то наблюдал, за которой всегда были глаза. Не пластиковой — дешёвой, временной, какой отделяют стройки от улицы, новостройки от пыльных дворов.

Стальной. Тяжёлой. Массивной.

Дверь, которую не открыть с ноги, как бы сильно ты ни била каблуком. Дверь, которую не выбить плечом, даже если разогнаться до предела. Дверь, которая помнит прикосновения сотен ладоней — тех, кто входил в ядро и тех, кто выходил уже не совсем живым.

С замком, который требовал сетчатки глаза и отпечатка пальца. Как в дешёвых фильмах про шпионов. Только здесь не было кинокамер и дублёров. Только мы, сталь и тишина, которая гудела в ушах, как раковина.

— Ядро, — сказал он, прикладывая ладонь к сканеру.

Пальцы не дрожали. Но я чувствовала, как напряжены его плечи — как струны, натянутые до предела, как провода перед грозой. Каждая мышца его тела говорила: «Мы на краю».

— Ты уверен, что хочешь туда зайти? — спросила я.

— Нет, — он посмотрел на камеру над дверью. Красный огонёк мигал в такт моему сердцу. — Но выбора нет.

Сканер мигнул зелёным. Дверь открылась с тихим шипением — как змея, которая выдыхает перед броском.

Внутри было темно.

Не как в коридоре — с красными лампами, с аварийным освещением, с тусклым тревожным светом, который позволял различать стены и пол, но не разгонял страх. Абсолютно. Без единого источника света. Как в комнате, где выключили всё. Как в могиле, куда только что опустили гроб. Как в ничто, которое было до Большого взрыва.

— Где свет? — спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно — как будто темнота выпивала звуки.

— Система отключила, — он достал телефон, включил фонарик. Белый луч разрезал темноту, как нож — застывшее масло, выхватывая из неё очертания мебели, углы комнаты, пыль, которая танцевала в свете, как призраки. — Она знает, что мы здесь.

— И не остановила? — спросила я.

— Хочет посмотреть, что будет, — он осветил комнату.

Стол — массивный, чёрный, как гранитная плита на могиле неизвестного солдата. С встроенными в столешницу сенсорными панелями, которые сейчас были чёрными и мёртвыми.

Кресло — высокое, с подголовником, с подлокотниками, на которых виднелись следы пальцев — миллионы прикосновений, миллионы решений, принятых в этом кресле. Может быть, хороших. Может быть, нет. Теперь не важно.

Мониторы. Три. Больших. Чёрных. Выключенных. Как три глаза спящего дракона. Как три окна в мир, который мы собирались сломать.

— Она всегда хочет посмотреть, — сказал он. — Наблюдать, фиксировать, анализировать.

— А если мы сделаем то, что она не сможет просчитать? — спросила я.

— Тогда, — он подошёл к главному монитору, провёл пальцем по холодному стеклу, оставляя на нём развод, похожий на след от крыла ночной