Ты ушёл. Но не отпустил - Саша Вельская - Страница 45

К оглавлению

— От моего поцелуя?

Его лицо потемнело.

Я поняла, что попала в точку.

— Ты не имеешь права приводить мужчин в их дом.

— Это мой дом.

— Он оплачивается моими деньгами.

— Нет.

— Алименты.

— Я плачу аренду из доходов.

— Которые появились благодаря моим связям.

— Клиентку мне дала женщина, которую ты попытался выгнать из здания.

Он замолчал.

Я продолжила:

— Всё, что не подчиняется тебе, ты пытаешься объявить своим. Мою работу. Квартиру. Детей. Даже моё тело.

Роман посмотрел мне в глаза.

— Твоё тело помнит меня.

Слова ударили.

Не потому, что были правдой.

Потому что он знал, где ещё жила память.

Я встала.

— Не разговаривай со мной так.

Он тоже поднялся.

— Почему? Боишься, что Лавров не смог заставить тебя забыть?

Я ударила его.

Ладонь обожгло.

Звук получился громким.

Дверь кабинета психолога открылась.

На пороге стояла Анна Сергеевна.

За ней — Соня.

Дочь смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Мир остановился.

Я опустила руку.

Роман медленно повернул лицо.

На его щеке проступил красный след.

Он не сказал ни слова.

Не нужно было.

Я сама сделала то, чего он добивался.

Сорвалась.

Перед психологом.

Перед ребёнком.

— Мама… — прошептала Соня.

Я шагнула к ней.

Она отступила.

И спряталась за Анну Сергеевну.

В этот момент Роман победил.

Не в суде.

Не документами.

В глазах моей дочери.

Анна Сергеевна отвела детей в другую комнату.

Нас с Романом рассадили по разным кабинетам.

Я сидела, прижимая ладонь ко лбу.

Тамара Леонидовна приехала через двадцать минут.

Закрыла дверь и посмотрела на меня.

— Что произошло?

Я рассказала.

Без оправданий.

Без пропусков.

Когда закончила, она спросила:

— Он касался вас?

— Нет.

— Угрожал?

— Нет.

— Вы ударили первой?

— Да.

Она села напротив.

— Почему?

— Он говорил о моём теле.

— Этого недостаточно.

— Я знаю.

— Ребёнок видел?

— Да.

— Плохо.

— Я знаю.

— Полицию вызвали?

— Нет.

— Роман написал заявление?

— Пока нет.

Я закрыла глаза.

— Он специально.

— Разумеется.

— Вы знали, что он предложит вернуться?

— Нет.

— Он сказал, что бросит Валерию.

Тамара Леонидовна не удивилась.

— А вы?

— Отказалась.

— Хорошо.

— Что хорошего? Через минуту я его ударила.

— Хорошо, что отказались до удара. Иначе он мог бы представить произошедшее как вспышку ревности.

Я посмотрела на неё.

— Вы даже это умеете раскладывать по полкам?

— Именно за это вы мне платите.

— Что теперь?

— Извинитесь перед ребёнком. Не перед ним.

— Перед психологом?

— За нарушение границ кабинета. Объясните, что не оправдываете себя.

— Экспертиза будет против меня?

— Она отразит эпизод.

— Дети могут остаться с ним?

— Один удар взрослому человеку не делает вас опасной матерью. Но в сочетании с его историей об эмоциональной нестабильности станет аргументом.

Я прижала пальцы к вискам.

— Он сказал, что я сорвусь.

— И вы помогли подтвердить.

— Я знаю.

— Тогда перестаньте повторять и запомните чувство, которое было за секунду до удара.

— Зачем?

— Чтобы в следующий раз узнать его раньше.

— Он найдёт другие слова.

— Пусть. Ваша задача не заставить его быть порядочным. Ваша задача — перестать отдавать ему управление своим телом.

Слова напомнили «Моё тело помнит меня».

Я выпрямилась.

— Он не управляет мной.

— Сегодня управлял.

Это было жестоко.

И правда.

Через полчаса Анна Сергеевна пригласила меня.

Соня сидела на ковре и расчёсывала кукле волосы.

Миша строил гараж.

Я опустилась рядом.

— Соня.

Она не посмотрела.

— Я испугала тебя.

Дочь кивнула.

— Прости.

— Ты ударила папу.

— Да.

— Потому что он плохой?

— Нет. Потому что я разозлилась и сделала то, чего делать нельзя.

— Он тебя обидел?

— Словами. Но это не значит, что можно бить.

Соня наконец посмотрела на меня.

— Он тоже тебя бил?

— Нет.

— А дядю Артёма?

— Папа толкнул его.

— Значит, папе можно?

— Нет. Никому нельзя.

— Тогда почему вы делаете?

Вопрос был детским и абсолютно точным.

— Потому что взрослые тоже ошибаются.

— А потом их сажают в угол?

Я едва не улыбнулась.

— Иногда они просят прощения и учатся больше так не делать.

— Попроси у папы.

Внутри всё сопротивлялось.

Но речь была не о Романе.

О ней.

— Хорошо.

Роман ждал в коридоре.

Павел уже приехал.

Я подошла.

— Я не имела права тебя ударить. Прости.

Он смотрел на меня слишком спокойно.

— Я принимаю извинения.

В голосе не было ни злости, ни торжества.

Только удовлетворение человека, получившего нужный документ, даже если он существовал лишь в памяти свидетелей.

— Это не меняет ничего из того, что ты сказал.

— Конечно.

— И я не вернусь.

На мгновение его лицо стало настоящим.

Жёстким.