Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов - Страница 29

народным – что тогда?» – думал поляк. Разве паны, шляхта, сиречь лучшие люди, боролись не за свободу Польши?

Нет, понимал он, не за неё. Боролись за шляхетские привилегии, за восстановление Речи Посполитой – от моря до моря, с Беларусью и Украиной под белым королевским орлом, – за возвращение утерянного величия боролись. Ведь когда его родичи, которых разбил небольшой русский отряд, нашли убежище в его имении, когда он приютил их, и они вместе принялись опустошать погреба, провозглашая тосты за какие-то замшелые средневековые ценности, Крашевскому это казалось величественным, хоть и немного забавным. Но никакого народа за ними не было. Никто не пришёл им на выручку, никто не сколачивал отряды, ибо помимо них там шляхты не было, а народу до них было столько же дела, как до балов при дворах королей. Рядом были только крестьяне да арендаторы Крашевского, они-то и привели с собой русские войска. «Тем они и сказали своё народное слово», – думал теперь поляк.

А здесь что? Прохожие, зеваки, важные старики, покуривающие трубки возле своих хижин, – все глядели на него с искренней доброжелательностью; за ним бегали дети, кричали что-то, развлекались какими-то дикими плясками вокруг него. Он сразу был поражён тем, как радостно жители недавно завоёванного города встречали здесь европейца…

В пути он только и видел мирных киргизов и казаков, которые жили бок о бок, говорили на языках друг друга, вместе ели и пили, вместе рыбачили и пахали землю, строили дома по соседству, на одной улице. А богатые ташкентцы, которых чествовал Саблин, сами освобождают своих рабов, без какого-либо принуждения. Даже жалкий бунт, оказавшийся не чем иным, как провокацией людей эмира, был обычным делом, коль скоро шла война.

И этот поп со своим морализаторством. Не он ли говорил, дескать, в русских войсках служат и мусульмане, и евреи, и даже поляки-католики… Казалось бы, ему дали полную волю всех здесь окрестить в православие, а он вместо этого живёт в доме, полном хворых людей из бывших рабов-басурман.

И Лиза… печётся о каких-то женских школах, ухаживает за грязными нищими, лечит их, гуляет по базарам и поимённо знает каждого торговца, как будто живёт в Москве или Варшаве. Ведь она потому так и перепугалась, когда бухарский лазутчик стал баламутить народ возле штаба. Для неё была совершенно невозможной, неестественной мысль, что кто-то в городе может причинить ей вред.

Стало быть, народу и здесь не из-за чего восставать.

Впрочем, кто знает, что случилось бы, окажись здесь эмир. Приветствовали бы его как освободителя или заперли бы ворота перед самым носом?

Нужно было жить дальше, коль скоро обстоятельства направили его по такой дороге. Поедет в войска. Будет по возможности приближать скорейшее окончание войны. А Лиза будет его ждать – эти её слова тихим звоном отдавались в голове и тут же пробуждали новые сладостные толчки в груди.

В путь, в путь, в войска! Здесь все, чёрт их дери, едут в войска. И он поедет. Ради себя, ради Лизы. Изучать быт и обычаи, получать жалованье. Заживёт, накопит денег, они с Лизой обвенчаются. Купят домишко в садах и поселятся там, он будет изучать язык сартов, а Лиза разобьёт цветник. И может, однажды ему разрешат съездить в родную Польшу и свозить туда семью… Лизу.

Почему бы не попробовать, чёрт подери? Не наниматься же, в самом деле, счетоводом к какому-нибудь купчишке!

* * *

– Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое; победы православным христианом на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство…

Хор закончил петь тропарь, и публика зашевелилась.

Ян очнулся от воспоминаний.

Люди подходили под благословение священника, облачённого в белый подризник, фелонь и епитрахиль с шестью крестами. Он не выглядел таким важным, какими обычно представали католические клирики, частенько становившиеся мишенью для насмешек со стороны безбожника Крашевского.

Поляк желал бы поскорее убраться из этого многолюдья, остаться с Лизой наедине, поговорить с ней. Но такая возможность представилась не сразу.

Набожная девушка со смиренным видом подошла к отцу Андрею, держа в руках какой-то свёрток.

Получив благословение, она развернула полотно, вынула позолоченную дароносицу и подала отцу Андрею.

– Примите, батюшка, во славу Господа и Его святой церкви, – сказала она. – Мы с тётушкой решили принести этот дар в память об избавлении дядюшки промыслом Божьим от лютой погибели у Икана[51].

– Как же, как же! Сказано, Господь есть воздаятель и воздаст тебе всемеро! – Отец Андрей обрадовался подарку, почти как ребёнок. Он подозвал солдатика, который исполнял обязанности пономаря, и велел записать дар и прелестную дарительницу в особую книгу.

От одобрения батюшки Лиза оживилась и даже позволила себе, как бы невзначай, бросить загадочный взгляд на Крашевского.

– Мы непрестанно молим Господа помянуть в царствии Его православных воинов, на брани убиенных! Да! Икан! – Священник вдруг обратился к поляку: – Сотня казаков нашего войскового старшины Родиона Васильича почти вся полегла в том бою. Человек тридцать вернулись, да и то искалеченные…

– Вот как! – Крашевский изобразил заинтересованность.

– Страшный был бой! Нарвались на неприятельское войско в несколько тысяч прямо в степи, возле селения Икан. Три дня бились, а когда боеприпас иссяк, решили прорываться к своим в Туркестан, вручив Господу жизни и души. Так, с Божьей помощью и с молитвою на устах, сии герои и пошли, оставив тела собратьев на расправу. И прорвались! А когда с подмогою всё ж таки заняли поле боя, обнаружили лежащие туловища без головушек. Все головы враг с собой унёс как трофеи.

– С мёртвыми воевали, изверги! – воскликнул Кирсанов с горячностью, но и не без некоторого трепета.

– Этим Господь даровал милость свою, и отправились они прямиком к престолу Его. А многих живьём похватали, да на плен горестный обрекли. Молюсь за них еженощно, дабы и им было упокоение даровано, потому как в плену у басурман их ждёт лишь плач да скрежет зубовный…

Ни Крашевский, ни Кирсанов не устрашились нарисованной отцом Андреем картиной. Бравые мо́лодцы, они собирались на войну не для того, чтобы бесславно сгинуть, и уж тем более не для того, чтобы бездарно угодить в плен.

– Ничего, батюшка. Одолеем эмира, займём Бухару – всех пленных освободим!

– Ничего ты не понял, чадо. Война – это тебе не на параде скакать пред очами цесаревича! Люди погибают. Потому в который раз тебе повторяю – охолони свою буйную головушку. Долг воинский исполняй, но сам на рожон не лезь и солдат береги, коли тебя над ними командиром поставили, – эти слова отец Андрей адресовал Кирсанову, как в пустоту говорил.

Крашевскому трудно было сохранять невозмутимость и почтение на лице, ему хотелось отмахнуться от очередной истории о подвигах. Но из уважения к Лизе он ничем не выдавал этих чувств.

Кирсанов, наоборот,