Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов - Страница 17

с тобой прибытие, Богом клянусь! – Кирсанов перекрестился так, чтобы его благочестивый порыв был виден, если кому-то вздумается выглянуть из окна. – И вот Господь решил отнять у меня эти пять рублей и отдать этим плутам-солдатам, дабы те половину пропили, а вторую половину отнесли завтра же в церковь. Ибо, знаешь ли, в здешнем храме заместо кружки стоит целая бочка для пожертвований, и наполняется она деньгами быстрее, чем души прихожан – благодатью. Так денежки вернутся к отцу Андрею завтра, а моё бренное тело, правда изрядно наполненное водкой, будет у него в доме нынче же!

– Неисповедимы пути Господни! – засмеялся Крашевский.

– Верно, пан брат. А пока пойдем. Отец Андрей дал мне ключик и велел укладываться вон в той лачужке. Там раньше была женская половина в доме богатого сарта, а теперь отец Андрей обустроил на месте этого алтаря греха и порока гостевой домик. Каково? Будем спать. И сниться нам будут прекрасные девы…

Добравшись до упомянутого домика, Кирсанов икнул и рухнул на постеленный на полу соломенный матрац. Он захрапел, едва его щека коснулась ладони, и более не произнеся ни слова, а поляк, который принял последние слова приятеля близко к сердцу, ещё долго ворочался перед сном, думая о прекрасной деве. А снился ему званый вечер, бал и прелестная девушка в русском сарафане.

* * *

Крашевский проснулся поздно. Блаженно растянувшись на мягкой, хоть и не особо чистой постели, едва продрав глаза, он увидел перед собой поистине блистательного офицера с напомаженными усищами и удалым блеском в глазах, ясно говорившим о том, что бравый рубака успел уже хлопнуть опохмельную чарку. Кирсанов в последний раз решил блеснуть в своём гусарском доломане, хотя мундир пехотного поручика, в отличие от аванса, каптенармус ему уже выдал.

Этот человек обладал удивительным свойством, несмотря на пьянство и распутный образ жизни, наутро выглядеть таким свежим, как будто в его распоряжении всегда имелась ванна с чистой водой и личный брадобрей, заодно наминавший ему суставы.

– Ты куда это собираешься, поручик? Уж не на утреннюю ли службу в церковь? – пошутил Ян, потягиваясь.

– А! Пробудился, пан шляхтич! У нас под Тамбовом даже самые зажиревшие помещики до такого времени не спят. А ты говоришь, утренняя молитва!

– Который же теперь час?

– Одиннадцать, Ян, одиннадцать.

– Вот как! Что ж, надобно поблагодарить этого вашего отца Андрея за кров. Право, я отлично выспался. Но, позволь спросить, куда это ты прихорашиваешься? Уж не отправляют ли тебя нынче же в полк?

– Разумеется, нет. В войска я отправлюсь завтра. А нынче в двенадцать часов начинается приём в доме одной здешней дамы… О, ты бы видел её, пан брат!

– Пресвятая Дева! – С Крашевского остатки сна будто рукой сняло, и он вскочил с постели.

Он припомнил события прошлого дня, вспышкой вспомнилось и то, как Кирсанов уводил с места бунта Лизу…

– Вчера, пока ты изволил любоваться красотами Ташкента, я принял участие в небольшом дельце. Так, разогнали кучку взбунтовавшихся туземцев, которые, впрочем, не успели причинить никакого ущерба. Так вот там я познакомился с одной дамой… О, Крашевский, она была великолепна, хотя и несколько напугана. Правда, прежде её выручил из неприятности какой-то штатский господин. Но потом войсковой старшина Саблин, который, между прочим, оказался её дядюшкой, приказал мне сопроводить её домой в сохранности, что я с превеликим удовольствием и исполнил, хотя, строго говоря, не являюсь его подчинённым…

– Матерь Божья, да можешь ли ты говорить толком?!

Поручик с явной неохотой оторвал взгляд от зеркала и удивлённо посмотрел на поляка.

– А я что делаю, Крашевский? Видно, ты вчера хватил лишку, – отрезал он незлобливо. – Так вот, эта барышня, чистый ангел, всю дорогу сетовала на то, что запамятовала имя этого штатского, провались он в преисподнюю. Видано ли, думать о каком-то штатском, когда рядом с тобой гусарский корнет?! И всё же эта дама достойна восхищения – как она рассказывала о перенесённых ужасах и об этом негоднике, который вроде как спас её! Зато её разумная тётушка изволила пригласить меня сегодня на чай. И хотя мы и условились вместе помозговать о том, кем может быть тот штатский, я намерен нанести им визит и наиприятнейшим образом скоротать время с этой барышней…

– Кирсанов! И когда ты собирался мне об этом поведать? – Глаза поляка от ярости налились кровью.

Судорожно, но тщетно он шарил глазами по комнате в поисках своего сюртука и брюк.

– И чего ты так распереживался, ей-богу? Верно, соскучился по дамскому обществу, а? – Кирсанов подмигнул, и в это мгновение Крашевский понял, что приятель его и правда ничего не знает. Будь по-иному, он бы разукрасил эту самодовольную рожу, пусть даже это и поставило бы точку в их дружбе. – Рано утром заходила одна солдатская жинка. Насколько я сумел понять, она помогает отцу Андрею в делах прихода, а заодно служит тут кем-то вроде горничной. Настырная баба, ей-богу, чистый Наполеон в фартуке! Она забрала твой сюртук в стирку. Свой гусарский мундир я сумел отстоять с большим боем…

– Что же мне, в исподнем теперь мыкаться? – Крашевский обречённо схватился за голову.

– Отчего же? Мой пехотный мундир в твоём распоряжении. В любом случае его следует отдать хорошему портному, ибо я не желаю выглядеть как какой-нибудь деревенщина. Ведь он сшит по общему лекалу…

– Офицерский мундир… – Крашевский улыбнулся.

Глядя на Кирсанова, можно было лишь дивиться его наивности и искренней приверженности дружбе. При этом он плевать хотел на чувства Крашевского, неудавшегося мятежника, готового скорее опуститься до плебейской, штатской службы, нежели поступить в армию к царю-захватчику. Но действительно ли тот готов сделаться писарем у местного конторщика или устроиться приказчиком к какому-нибудь торговцу?

На это Ян и сам пока не мог ничего ответить.

Кирсанов дал ещё несколько советов знатока по поводу того, как следует опохмеляться и чем лучше закусить, находясь в степной полосе, так чтобы не было совестно появляться на людях, после чего наконец убрался, оставив поляка биться головой о стену.

Какое-то время Крашевский сидел в отупении. Потом встал и примерил мундир. Это был белый двубортный китель из хлопкового полотна, с двумя рядами жёлтых пуговиц и незатейливо расшитым воротником, и тёмно-зелёные шаровары с красным кантом. Остальное: офицерский шарф, погоны и фуражка с красным околышем – лежало рядом, отдельно от мундира. Это примирило Крашевского с необходимостью надеть китель. В чистом виде, без офицерских знаков отличия, он выделялся разве что белым цветом, и почти не напоминал военный. Фуражку Крашевский оставил и пошёл разыскать свою многострадальную длиннополую шляпу. Её он готов был надеть хоть мокрой, потому что на фуражке поручика была кокарда с двуглавым орлом.

Выйдя из лачужки, поляк обнаружил скопление людей на подворье русского попа. Но то