Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф - Страница 1

К оглавлению

1

Томас Вулф

Собрание сочинений в пяти томах

Том 2(1)

О ВРЕМЕНИ И РЕКЕ

Легенда о голоде, снедающем человека в юности

Роман

(Начало)

Оформление художника А. Балашовой

В оформлении переплета использованы работы американского художника Эдварда Хоппера (1882–1967).

В оформлении контртитула использована работа американского фотографа Карла Ван Вехтена (1880–1964) из собрания Библиотеки Конгресса США.

© Книжный Клуб Книговек, 2016

* * *

О времени и реке. Легенда о голоде, снедающем человека в юности

(Роман)

Посвящается Максвеллу Эвартсу Перкинсу, великому редактору, а также отважному и честному человеку, который был вместе с автором этой книги во времена горького отчаяния и сомнений и не позволил ему утонуть в собственных разочарованиях. Труд под названием «О времени и о реке» посвящается ему с надеждой на то, что этим автор хоть как-то отблагодарит своего бесстрашного и стойкого друга за ту преданность, терпение и заботу, которую он вложил в каждую его часть и без которых ни одна строка никогда не была бы написана.

Вот слова, любезнейший друг, Критон, которые я, кажется, слышу, как кориванты слышат флейту! Звуки этих слов так поражают меня, что я не могу внимать ничему другому. Знай же, что ты напрасно бы говорил, если бы стал утверждать что-нибудь против настоящего моего мнения. Впрочем, если можешь сказать более, говори[1].

Ты знаешь ли край, где лимонные рощи цветут,

Где в темной листве померанец горит золотистый,

Где с неба лазурного негою веет душистой,

Где скромно так мирты, где гордо так лавры растут?

                          Ты край этот знаешь?

                                                    Туда бы! туда

С тобою, мой милый, ушла навсегда!

Ты знаешь ли дом? Его кровля на стройных столбах,

И зала сияет, и мрамор блестит на стенах,

И статуи рядом стоят и глядят вопрошая:

«Ах, что с тобой, бедная? что с тобой сталось, родная?»

                          Ты дом этот знаешь?

                                                    Туда бы! туда

С тобою, родной мой, ушла навсегда!

Ты знаешь ли гору? Тропинка за тучи ползет,

И мул средь туманов там, тяжко ступая, идет,

И старые гнезда драконов в ущелье таятся,

И рушатся скалы, и с ревом потоки клубятся:

                          Ты гору ту знаешь?

                                                    Туда бы! туда

Путем тем, отец мой, уйти навсегда![2]

Книга первая. Орест: бегство от фурий

…о скитаниях вечных и снова о Земле… о времени семени, цветенья и роняющем зерно спелом колосе. И о больших цветах, роскошных цветах, странных неведомых цветах.

Где усталый путник найдет отдых? Когда одинокий вернется домой? Какие двери отворены для странника? И кто из нас отыщет своего отца, узнает его лицо, и в каком месте, в какое время и в каком краю? Где? Где усталому сердцу найти вечную обитель, где усталому от странствий найти место, в котором тревоги, страсти и терзания утихнут навсегда? Кто владеет землей? И для чего нам земля? Чтобы скитаться по ней? Для того ли нам земля, чтобы не знать на ней покоя? Всякий, кому нужна земля, обретет ее, останется на ней, успокоится на малом ее клочке и пребудет в тесном уголке ее вовеки…

Нужны ли были ему тысячи языков, раз он искал это среди трудов и ужасов тысяч буйных улиц? Ему больше не понадобится язык, ибо для молчания и земли язык не нужен: он не произнесет ни слова усталыми губами, холодный глаз змеи будет смотреть из глазницы его, не будет крика душевного там, где кипит лоза.

Тарантул ползет по гнилому дубу, гадюка скользит по груди, падают чаши: одна Земля вечна. Цветок любви живет в глуши, и корни вяза оплетают кости мертвых любовников.

Мертвый язык иссыхает, и мертвое сердце гниет, слепые черви прогрызают ходы в погребенной плоти, но земля останется навеки; волосы пробиваются подобно апрелю из мертвой груди, из глазниц вырастают цветы, и они не увянут.

О цвет любви, чьи мощные уста осушают нас до смерти во всех вещах далеких и мимолетных, чародейка наших двадцати тысяч дней, разум померкнет и сердце истечет кровью от ее поцелуя, но блаженной, блаженной, блаженной остается она — любовь бессмертная, одинокие и погибающие в пустыне, мы взывали к тебе: ты не безразлична к нашему одиночеству.

I

Около пятнадцати лет назад, в конце второго десятилетия нашего века, четыре человека стояли на платформе железнодорожной станции городка в холмах западной Катобы. Эта маленькая станция в действительности была всего лишь пригородным придатком более крупного города, скрытого барьером холмистой местности и раскинувшегося на пару миль к западу и северу. В последние годы станция стала популярным пунктом прибытия и отбытия для путешественников из городов американского Востока, и теперь принимала куда больший поток, чем центральная станция самого города, расположенная в двух милях к западу, за широким изгибом рельсов. Именно поэтому сейчас здесь скопилось довольно много народу, и по словам и жестам людей, спокойно-приглушенному возбуждению, странным образом напитавшему сонный полдень середины октября суетливой активностью, можно было ощутить восторг и угрозу от приближающегося поезда.

Наблюдатель мог бы заметить в общем виде этого сборища некую неуловимую черту — одновременно странную и знакомую, чуждую и родную,

1