Тень твоей гордости - Ася Зарецкая - Страница 25

если бы подняла, я бы потерял мысль. Как ту, что смеялась тихо, прикрывая рот ладонью, — ты стеснялась своей улыбки, хотя она была прекрасна. Как ту, что пахла духами, названия которых я так и не узнал. Я мог бы спросить в любой из трёх тысяч дней. Но я боялся, что вопрос прозвучит глупо. Или слишком интимно. Я боялся всего, что могло бы выдать меня с головой.

Я знаю, ты замужем. Я знаю, что это фиктивный брак — мне доложили. И, видит бог, я ненавидел того, кто это доложил, за то, что он знает о тебе то, чего не должен. Но я знаю и другое: он относится к тебе лучше, чем я. Он дарит тебе цветы — я видел, как ты выходила из дома с букетом пионов. Он держит тебя за руку при людях — я видел, как вы шли по набережной, и ты улыбалась, а я сидел в машине и сжимал руль до хруста. Он не заставляет тебя платить за свой чёртов ризотто отдельным счётом, как делал я, когда мы впервые ужинали вместе, потому что я боялся, что ты подумаешь, будто я пытаюсь тебя купить. Каким же я был идиотом.

Если ты с ним счастлива — я отступлю. Клянусь. Первый раз в жизни я отступлю не потому, что слабый, а потому, что ты имеешь право на счастье. Даже если в нём нет меня. Но если в тебе осталась хоть капля того, что было между нами… Если ты хоть раз вспоминала наши ночи в офисе, когда мы оставались вдвоём и весь мир исчезал, и я целовал тебя, прижав к стеллажу с бумагами, а ты пахла кофе и дождём… Если ты хоть раз думала обо мне без одной только ненависти — прочитай это до конца».

Я отложил ручку, потёр глаза. В висках стучало — пульс, который я не слышал годами, вдруг прорвался сквозь тишину кабинета. Но я взял себя в руки и продолжил. Потому что остановиться сейчас — значит не сказать главного. Того, что лежало на дне, под слоем лет, виски и контрактов.

«Я расскажу тебе то, чего не рассказывал никому.

Мне было двенадцать, когда погибла сестра. Её звали Маша. Она была старше меня на четыре года. Каждое утро она провожала меня в институт: поправляла воротник, давала бутерброд, говорила: «Удачи». В тот день её сбила машина. Пьяный водитель. Он скрылся — его так и не нашли. Я помню, как мать кричала в больничном коридоре. Звук был такой, будто рвали провода. Я помню, как отец молча курил у окна — он не ответил ни на один мой вопрос, только смотрел в серое небо и молчал. Я помню, как через три года хоронил отца. Инфаркт. Внезапно. Прямо на заводе. Я помню, как мать, глядя на меня сквозь слёзы, сказала: «Будь сильным. Мужчины не плачут».

И я перестал плакать. Вообще.

Я перестал чувствовать. Всё, что могло болеть, я запечатал в свинцовый контейнер и опустил на дно. Я стал машиной. Я строил империю, подписывал контракты, увольнял людей, покупал компании, пил, трахал, врал — и ни разу не спросил себя: а чего хочу я? Я хотел только одного. Чтобы ты была рядом.

Ты спросишь — зачем я это пишу. Не для того, чтобы меня пожалели. Я не умею принимать жалость. Она вызывает во мне злость и желание ударить в ответ. Я пишу это, потому что только ты видела меня настоящего. Без маски. Без брони. Без костюма за триста тысяч. Ты видела меня уставшим — когда я засыпал на диване в кабинете, и ты накрывала меня пледом, а я делал вид, что сплю, чтобы не спугнуть этот момент. Ты видела меня сломанным — после того, как рухнула сделка, и я сидел в темноте, уставившись в одну точку, а ты молча принесла чай, села рядом и не ушла, пока я не пришёл в себя. Ты видела меня пьяным — когда я напился на корпоративе и нёс чушь про то, что «никому нельзя верить», а ты усадила меня в такси и держала за руку всю дорогу. Ты видела меня испуганным — когда я первый раз сказал тебе, что боюсь летать, и ты взяла мой билет и сидела рядом в самолёте, сжимая мою ладонь, хотя сама, я знаю, боялась высоты.

И ты не сбежала.

Ты оставалась рядом семь лет. Семь чёртовых лет, Эмма. И я ни разу не сказал тебе спасибо».

Я остановился. В груди что-то дрогнуло — не боль, а что-то более глубокое, похожее на трещину в бетоне, из которой вдруг пробился росток. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Я не замечал этого раньше, но сейчас — да, дрожали. Я сжал их в кулаки, разжал, снова сжал. Не помогло. Тогда я продолжил, торопясь, будто боялся, что передумаю и сожгу листы.

«Когда ты ушла, моя жизнь рассыпалась. Не бизнес — бизнес можно восстановить. Рассыпался я. Внутри. Я пил две недели — глухо, без остановки, пока не кончалась бутылка. Сорвал сделку на два миллиарда. Разбил телефон о стену. Чуть не выломал ворота особняка Воронова — я приехал к вам, сидел в машине, смотрел на свет в окнах и думал: если я войду, что я скажу? «Отдай её»? А кто дал мне право? Меня чуть не отстранили от должности — совет директоров собирался голосовать, и только Вадим, старый друг, уговорил их дать мне месяц. Друг силой отвёз меня к психотерапевту. Да, я, Глеб Корсаков, хожу к психотерапевту. И это, наверное, самое унизительное и одновременно самое правильное, что я делал за последние двадцать лет.

Она сказала мне — женщина с каре, которая смотрела на меня без страха и без жалости: «Вы потеряли не ассистента. Вы потеряли женщину, которую любили. И вы ни разу ей этого не сказали».

Я исправляюсь. Сейчас. Здесь.

Я люблю тебя, Эмма. Я любил тебя с первого дня, когда ты вошла в мой кабинет в старом пальто с оторванной пуговицей и сделала лучший эспрессо в моей жизни. Я помню, как ты стояла в дверях, мокрая от дождя, и улыбалась виновато, будто извиняясь за то, что опоздала на две минуты. Я любил тебя, когда ты мокла под дождём, бегая за моим любимым кофе в ту кофейню за три квартала — ты знала, что я не пью другой, и никогда не жаловалась. Я