Тёмная суть - Анастасия Командор - Страница 10

С другой стороны, если бы мы с самого начала принялись присваивать ключи, кампания затянулась бы на годы.

Советник в задумчивости постучал затянутыми в перчатки пальцами по подоконнику. Одна небольшая ошибка – великий просчет, по мнению короля, – стоила им Сумрака. Однако вернуть его он мог так же быстро, как и потерял. Если план нельзя подстроить под капризы судьбы, значит, это плохой план. А Вельдемер не привык ошибаться.

– Это ничего не меняет. Я имею в виду кару Жатву. Разве что немного осложняет.

– Боишься? – с любопытством взглянул на него король.

– Нет. Сказки о ней всегда были страшнее реальности. Но, признаюсь, мне бы хотелось поглядеть на Жатву.

Пожалуй, даже из мелочного желания Ингольва можно было извлечь определенные выгоды.

– Вот и посмотришь. Отправь голубя. Здесь ведь остались еще живые птицы?

***

– Убереги нас, Господи, от мыслей греховных, от поступков скверных, пятнающих души наши, что принадлежат Тебе одному и к Тебе вернутся в конце пути земного нашего.

Гладкая круглая бусина, нагретая теплом рук, скользнула с тихим шорохом по нитке, и пальцы потянулись к следующей.

Пахло камнем и сыростью от воды, что просачивалась сквозь крышу во время проливных дождей. Это был хороший запах, чистый, незапятнанный присутствием человека.

Кирха была совершенно пуста, только стоял у одной из стен алтарь с серебряным Даром Видящего, а напротив него на одинаковом расстоянии были прибиты к полу рейки. Городская обитель вмещала гораздо больше людей, чем скромная кирха аббатства Мидфри, но сейчас сюда мало кто приходил.

– Прости нам, Господи, мысли греховные и поступки скверные, какие заслуживают искупления в глазах Твоих, ибо Ты смотришь в души и видишь в них истину, а мы всего лишь слабые, ведомые люди в мире, полном зла, и не всегда умеем разглядеть его.

Серый рассвет сочился сквозь окна на шести стенах кирхи. Этого света вполне хватало, чтобы видеть перед собой серебряное изваяние меча с широко раскрытым оком в центре гарды. Символ борьбы, символ истинной веры, что способна противостоять тьме, получившей воплощение в кровожадных тварях, от которых нет иного спасения.

Но почему же святые мечи почти бессильны против кар?

Мирт часто думала над этим в последнее время. Прежде ей казалось, что темной сути в теле кары слишком много, поэтому одной светлой души недостаточно, чтобы изгнать всю тьму. Но теперь, немного понаблюдав за Жатвой, она больше не была в этом уверена.

Когда все тридцать пять бусин переместились из левой руки в правую, Мирт обернула четки вокруг запястья, поднялась и пошатнулась на затекших ногах. Слабость тела ежедневно напоминала о себе, но Мирт знала, что испытывать боль во время молитвы правильно. Боль очищает душу и приближает к Видящему.

Но не вся, а лишь та, которую покорно принимаешь, к которой идешь сам с верой и желанием стать через нее лучше. А вот боль, что один человек причиняет другому, душу совсем не очищает. Ни одну, ни другую.

С неизменной печалью Мирт вспоминала десятки тел, что лежали с обращенными к небу глазами у порога кирхи. Люди пытались найти убежище в этих стенах, но у них отобрали это право такие же люди, ничем не хуже и не лучше них. Слабым утешением служило лишь то, что воины не стали проливать в святых стенах кровь из уважения к Видящему.

Мирт взяла заботу о кирхе на себя, молилась, читала Прощание над телами, сложенными на погребальных кострах. Терла камень стен внутри и снаружи до кровавых мозолей, пока дожди медленно очищали площадь. Никто не понимал этого. Но одним хватало уважения к служительнице Видящего, чтобы не замечать ее. Другие же обходили ее стороной, словно опасаясь, что тихая молитва девчонки, чистящей кирху, напомнит им о собственных грехах.

Когда с улицы донеслись голоса пробуждающегося города, Мирт двинулась к ратуше, чтобы приготовить порцию утренней каши.

В центре площади все еще стояли столы, заваленные пустой посудой, объедками и мусором. Несколько человек спали прямо на скамьях, а то и под ними. Из ближайших подворотен густо несло мочой и блевотиной. Над входом в ратушу уже висели полотна с гербом Хавенгура взамен сожженных знамен Фаррахая. А сбоку, под окнами одного из этих красивых особняков, прежде принадлежавших местной знати, болтались висельники из числа взятых в плен солдат.

Мирт замерла напротив. Два мертвеца с посеревшей кожей и следами побоев глядели мутными глазами мимо нее. Захарканные, закиданные объедками, они качались в скрипучих петлях, когда птицы садились на их плечи и головы, прицеливаясь к глазницам или выдирая лоскуты кожи. Позже тела вывесят за стенами крепости, чтобы все вокруг узрели, что Хавенгур не прощает врагов.

– Помоги душам этих несчастных обрести покой, – пробормотала Мирт едва слышно. – Суди их по справедливости, ибо Ты видишь истину, а мы слепы.

Она помолчала немного, вглядываясь в изъеденные птицами, искаженные смертью лица.

– Что же я должна сделать, Господи? Как нести волю Твою людям, которые хотят слушать только себя?

***

Большую часть вражеских солдат удалось отыскать в первую ночь, но в городе оставались те, кто смог удачно спрятаться и выпросить у смерти еще один день. Пока никаких новостей не было, воины кронпринца развлекались тем, что прочесывали дома заново. Тем же развлекался и хозяин Сумрака.

Веллан не захотел тратить на это время, и Жатве оставалось только скучать в стороне. Вместо того чтобы наслаждаться криками, она наслаждалась видами на угрюмый город. Хозяин с утра оказался неожиданно добр и позволил ей забраться на крышу с условием, что никуда больше она не полезет.

Жатва лежала, закинув руки за голову, и следила за ленивыми тучами. Прохладная морось щекотала лицо, ветер подсушивал недавно вымытые волосы. Издалека доносилось карканье. Настоящее умиротворение.

Она знала, что продлится оно недолго, и смаковала каждую секунду покоя. Пыталась представить, что сделала бы, если б была свободной от хозяев и контрактов, от гробницы и всех правил, что связывали ее. Не получалось. Вроде бы глупо вот так проводить дни, глядя в небо, но ничего другого ей не приходило в голову.

Совсем близко раздались звуки шагов, слишком тихие и слишком внезапные, чтобы принадлежать человеку. Жатва приподнялась и огляделась. По глиняной черепице к ней шел Сумрак. То, что обитало внутри нее вместо души, вмиг отозвалось тягучей тоской по чему-то давно забытому.

Сумрак остановился. На нем не было плаща – он снимал его то ли чтобы не пачкать, то ли чтобы ткань не мешала клубам тьмы вырываться из тела. На бледной коже блестела влага, а темные штаны и мягкие сапоги покрывали бурые пятна. Черные бездны глаз завораживали, и Жатва не сразу нашла в себе силы оторваться от них. Только потом она увидела, что Сумрак держит за волосы голову, аккуратно отделенную от тела. Гладкий разрез сочился кровью.

С растерянностью и трепетом, едва не переходящим в дрожь, Жатва смотрела, как Сумрак опускается рядом с ней на колени и кладет голову у ее ног.

– Ты так добр, – пробормотала она севшим голосом. – Мне нравятся… мозги…

Жатва прикусила язык в уверенности, что, стоит ей снова открыть рот, из него вылетит очередная глупость, которой она не сказала бы при других обстоятельствах.

Но на лице Сумрака обозначилась слабая улыбка. Он указал на себя и кивнул.