Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов - Страница 3

с аквалангом и полёты на вертолётах. Я подписал и пошутил, что с этого дня могу тонуть с чистой совестью. Пошутил я вслух, при финдире и его заместителе, и оба вежливо посмеялись.

Мать твою. Дошутился.

За спиной щёлкнул чайник, про который я успел забыть. Пришлось встать, залить кипятком заварку и вернуться к ноутбуку уже с кружкой — рукам требовалось занятие, пока голова поднимала архив.

Сумма вспоминалась неохотно, кусками. В основе лежал остаток долга по кредиту, сверху накручивались коэффициенты, и выходило что-то в районе трёх миллиардов рублей. Могло накапать и больше. Холдинг от такой выплаты не обеднеет, а вот юристы ради неё будут работать охотно и подолгу.

Дальше начиналась самая любопытная часть.

Кто выгодоприобретатель сегодня? Если кредит частично погашен — а он гасился по графику, я эти графики видел, — доля банков уменьшилась, и остаток идёт компании. То есть Каспаряну. Артур получает деньги в момент, когда меня признают умершим.

Тогда почему тормозит страховая, а не он?

И тут аналитик разложил всё за пять секунд, и мне даже стало смешно. Страховщик тормозит именно потому, что деньги придётся платить. Миллиарды никто не отдаёт по одной справке. Страховая компания — это машина, единственный смысл жизни которой заключается в том, чтобы платить позже и меньше. Признание судом умершим — это ещё не страховой случай, это только основание заявить о страховом случае. И как только Артур пойдёт с решением суда за деньгами, страховщики поднимут дело и начнут проверять, а проверять там есть что.

Мальдивы. Одиночное погружение. Снаряжение, которое проверяла Марго. Пустой или сломанный пони-баллон. Основной регулятор, переставший подавать воздух при полном манометре. Тело не найдено.

Любой нормальный андеррайтер, увидев такую конструкцию, оплатит собственную проверку из своего кармана и будет прав.

Я поставил кружку и потёр лицо ладонями.

Значит, вот что случилось сегодня в зале двести четырнадцать. Пришёл человек по фамилии Ракитин, попросил слово, объяснил суду, что у его доверителя имеется финансовый интерес и открытая внутренняя проверка обстоятельств, и попросил не спешить. Судья ушла на перерыв, посмотрела доверенность и полис, вернулась и отложила дело. Никакой мистики, никакого воскресшего Викторова, ворвавшегося в зал.

Аналитик успокоился. А вот Гена во мне почему-то нет.

Потому что вопрос оставался. Страховая живёт по своей логике и на бумаге против Артура. Но люди в страховых не сидят в вакууме. У Ракитина сегодня один интерес, а завтра ему звонят и объясняют, что интерес другой, и он с той же интонацией просит суд ускориться.

Я вбил фамилию в поиск. Выпало восемнадцать Ракитиных, из них четверо юристов. Один — арбитражник из Самары, второй вёл ДТП в Красноярске, третий преподавал. Четвёртый нашёлся в реестре судебных представителей, без фотографии, без публикаций, с одной строчкой: сопровождение споров по страхованию жизни и здоровья.

Человек без лица. Такие бывают двух видов: либо честный трудяга, который двадцать лет делает одну и ту же работу и не лезет в интернет, либо специально вычищенный.

Я закрыл ноутбук и вышел в сад.

Барон бросил кусты и подошёл, ткнулся под руку. Я сел прямо на нагретые доски террасы, и он лёг рядом, положив голову мне на бедро, тяжёлую и горячую.

Хорошая новость была очевидная: меня сегодня не похоронили. Отложено — значит, я по документам живой, пусть и без вести. Кредиторы получили ещё какое-то время, Артур получил ровно то же самое время для ожидания, а я — возможность дописать свою партию.

Плохая новость была тоньше. В деле, за которым я следил как за шахматной партией, где я знал всех — Артур, его юристы, Захаров, нотариус Звягинцев, — появилась фигура, которую я не ставил и о которой даже не подумал. И появилась она с той стороны доски, куда я вообще не смотрел.

Я сидел, чесал собаку за ухом и думал, что человек, у которого восемь месяцев всё шло по плану, неожиданно обнаруживает, что план был не такой уж полный.

* * *

Телефон зазвонил в четверть шестого. Анна Игоревна.

— Геннадий Дмитриевич, вы сидите? Сядьте.

Голос у неё был на два тона выше обычного. Я как раз выкладывал на противень куриные бёдра, потому что Лера обещала быть к семи и голодная.

— Стою у плиты. Говорите так.

— Ладно. — Она выдохнула. — Четыреста двенадцать тысяч просмотров. За выходные плюс сегодня. У нас, если что, обычный хороший материал набирает восемь тысяч. Восемь, Геннадий Дмитриевич. Я такие цифры видела один раз в жизни, когда у нас в области автобус с детьми в кювет ушёл, и то там было двести.

— Поздравляю. Заслуженно.

— Погодите поздравлять, я не за этим звоню. Дальше слушайте, будет интереснее. Перепечатали пятеро — два областных, один московский агрегатор и два больших паблика с миллионниками. Ко мне со вчерашнего дня пишут люди. Личка забита. И пишут не комментаторы, пишут пострадавшие.

— Сколько?

— Одиннадцать. Из них четверо готовы разговаривать под запись и с документами. Один — бывший прораб с той стройки на объездной, семнадцатого года, помните, я вам про неё говорила, что не смогла подтвердить? Он мне вчера скинул фотографии актов. У него всё это шесть лет в гараже лежало, представляете? Он говорит, я думал, никому не надо.

Я снял руки с курицы и вытер их полотенцем.

— Это отдельный материал.

— Это три отдельных материала. — Она засмеялась, коротко и нервно. — Я сегодня утром села писать план и поняла, что мне надо брать отпуск за свой счёт. Но я не про это. Геннадий Дмитриевич, я вам сейчас расскажу вещь, которая мне не нравится.

Я прислонился к столешнице.

— Рассказывайте.

— В субботу, часов с двух, началось давление. Всё как положено, я такое видела и даже ждала, только раньше было пожиже. Сначала позвонили учредителю нашему, потом ещё раз позвонили учредителю, потом на почту редакции пришла досудебная претензия от адвоката Дроздова — требование удалить материал в течение суток и опровергнуть, иначе иск о защите деловой репутации и компенсация. Сумма там была смешная, полтора миллиона, но для нашей редакции это конец, вы понимаете.

— Понимаю.

— Дальше — воскресенье. Мне звонили с трёх незнакомых номеров. Первый вежливо предложил встретиться и обсудить. Второй уже не предлагал, второй объяснил, что у меня сын в одиннадцатом классе, а поступление — дело хрупкое. Я записала, кстати, у меня всё записывается автоматом, с восемнадцатого года. — Она сказала это ровно, но у неё