Тайна «Лисьей норы» - Виктория Борисовна Дьякова - Страница 55

хозяина. Все в этом обезображенном теле казалось мне близким и дорогим – и складочка на шее у уха, и вдавленная цепочка, и две маленькие родинки на правом запястье. Я так хорошо запомнил их в ту ночь, когда мы вместе ходили в клуб, а потом в первый раз поцеловались – луна освещала ее руки, и эти две родинки словно отливали серебром. Я точно знал, что у моей жены этих двух родинок на запястье не было. И складочки у уха тоже. И если бы я был внимательней, я все бы это заметил раньше. Но мне точно отшибло память – все стерлось, полиняло, растворилось. Как будто кто-то нарочно постарался скрыть все прежние подробности, чтобы заместить их новыми. И я бы так и не вспомнил ничего, если бы не эта последняя встреча с Зоей, с моей Зоей, в морге. “Значит, тебе не удалось спастись? – думал я, глядя на мертвое тело возлюбленной. – И по всему видно, на тебя напали. Напали, чтобы отобрать кулон с лисичкой, и утопили в болоте, дабы скрыть следы”.

Все было так очевидно и просто. Я должен был только сказать: да, это Зоя. А дальше – пусть милиция делает то, что ей положено. Я бы оформил развод – и был бы несчастен, но спокоен и совершенно свободен. Но я не сказал. Я предал Зою в тот день. Как, собственно, предал и раньше, без всякого сомнения приняв за нее абсолютно чужого человека. Я вдруг сильно испугался. Я испугался – как я выйду отсюда, как вернусь домой, как буду дальше жить со всем этим? Ведь жизнь вроде бы налажена. Зоя это или нет, но живем мы дружно, заботимся друг о друге. Я тогда не знал, что существу рядом со мной надо время, чтобы прижиться, заставить доверять себе, влезть в душу, а потом начать разрушать безжалостно. Я и в мыслях не держал никакой мистики. Я не мог поверить, что женщина, с которой я живу, – хладнокровная убийца. Я не понимал ее мотивов, не понимал, зачем ей это надо. Ради кулона с колумбийскими изумрудами? Но кулона у нее не было. За все десять лет я не видел его ни разу. А представляясь Зоей, она могла бы его носить, я бы и не заподозрил ничего. Да, поведением, манерами, интересами – всем она отличалась от Зои. Но я не мог сказать, что мне это нравилось меньше. Напротив – больше. Она была красивой, опытной и страстной в любви, очень расчетливой, верно – но для семейной жизни это же неплохо. Мне не было от нее никакого вреда, только счастье. Если она не Зоя, то зачем я ей сдался?

Да, я привык к ней, привык к нашей общей жизни. И не готов был отказаться. Кроме того, я думал, а как же диссертация? А как же моя работа в Свердловской больнице? Как же моя карьера? Намечающаяся стажировка в Западной Германии? Да за эту поездку билось человек пятнадцать специалистов, а досталась она мне. Благодаря связям деда, конечно. Но и собственным моим заслугам тоже. Будь я плохим специалистом, меня бы не рассматривали вовсе. Развод, милицейское расследование – меня ждет не Гамбургский клинический госпиталь, в обычную ленинградскую больницу не возьмут на работу. Придется возвращаться в родную солнцевскую амбулаторию. И то покажется счастьем. А у Зои – персональная выставка в Ленинграде, а потом в Москве. Ей предложили спецкурс в институте. Ее коллекцией бижутерии заинтересовались французы. Как это все? Куда это все? Все – в мусорное ведро? Всю жизнь? Нет, на это я совсем не был готов. А как же родители? Работа отца на заводе? Его престиж, уважение в коллективе? Как же, в конце концов, их с матерью здоровье? Подспудно я догадывался, что родители настоящей Зои не зря умерли так быстро, ведь они начали догадываться, что их дочь – вовсе не их. Я испугался за своих. Я тогда решил, что если я откажусь от правды и заключу сделку со злом, это зло будет мне благодарно и останется ко мне добреньким – как же я ошибался! Спустя годы я ясно понял, что совершил фатальную ошибку. Карьера, здоровье и долгая жизнь родителей, новая жизнь и новая семья возможно – все это было бы у меня, прояви я в тот момент решительность и смелость. А трусость и подлость еще никому не помогли стать счастливым. Надо ли говорить, что никакой диссертации я не защитил и со временем вынужден был вообще отказаться от врачебной практики. Мой отец не принял моего предательства, ему было стыдно за меня, и он быстро умер, а за ним ушла и мама. Я остался один – в полной власти существа, которое поработило меня и заставляло делать то, что ему было угодно. И я уже не мог вырваться – мне не на кого было опереться.

Да, в тот день, 5 октября 1981 года, стоя над трупом своей возлюбленной, я отказался от нее. Я сказал, что это не она, а кто – не знаю, никогда не видел. Я знал, что соврал. И мой отец знал, что я соврал, и он не захотел пожать мне руку при расставании. Только сухо пообещал, что ни о чем не скажет матери. Мою Зою похоронили за государственный счет в общей могиле, а я вернулся к той, которая ждала меня дома. И я не знал, как ее теперь называть. Не Зоей – это точно. Я больше не мог называть ее Зоей.

Когда я вернулся домой, уже стемнело. Я открыл дверь ключом, прошел в коридор. В кабинете горел свет – она была там. Я закрыл дверь, не снимая пальто, вошел в комнату. Она сидела в кресле и в лупу рассматривала какую-то серебряную вещицу. Рядом на столе лежали полировальные щетки и ригель. Услышав мои шаги, подняла голову. Ничего не спросила, но взгляд у нее был напряженный, тяжелый. Я молча подошел к ней. Взял из ее рук лупу и колечко, которое она рассматривала, поднял ее с кресла и закатал рукав свитера на правой руке – так и есть, запястье было чистым, никаких родинок. Я отпустил руки, и она упала в кресло.

Она поняла, что я все знаю. И то, что я не предал ее. Себя я предал, а ее нет. Так же, не произнося ни слова, она подошла к подоконнику, аккуратно приподняла отпиленный торец и достала небольшой бархатный мешочек. Повернулась