Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин - Страница 31

юноши здесь уже сказал опытному дипломату о многом.

Прусский посланник неспешно побрел по залу. Остановился возле старика с синей лентой через фрак, перекинулся с ним парой слов о предстоящем рождественском вечере, затем обменялся шуткой с пожилой дамой, которая пожаловалась на сквозняки, и принял предложенную слугой рюмку. Между делом он продолжал наблюдать.

Винокуров не искал разговоров, но и не избегал их. Когда к нему подходили, отвечал ровно, вежливо, склоняя голову чуть набок — привычка человека, привыкшего скорее слушать, чем говорить первому. При этом лицо его оставалось без той пружинящей готовности к улыбке, с которой провинциалы обычно входили в столичные гостиные. Скорее он напоминал человека, исполняющего необходимую повинность, и Бисмарк, сам того не ожидая, записал это себе как черту сильную, а не слабую.

Он прислушался к разговорам. Здесь Винокурова знали, и о нем уже говорили многосложно. Вспоминали, как молодой человек пел у Виельгорских, и как его песни там приняли сдержанно, даже холодно. Упоминали каких-то сестер-близняшек, с которыми он прежде приезжал в салон; одна, по словам сплетников, была его невестой. Говорили о вчерашнем выступлении в Мраморном дворце, но с осторожностью, оглядываясь, потому что одно дело — пересуды в гостиной, и совсем другое — близость императорской тени. Бисмарк впитывал эти обрывки, не спрашивая ничего напрямую.

Час он двигался по залу, как стрелка по циферблату: от одной группы к другой, ни на минуту не теряя из виду окно, где находился парень. И по истечении этого часа убедился: Винокуров — не случайная звезда, не выскочка, каких выбрасывает наверх каприз моды. Его опекают. Оставалось понять, чья рука сильнее: великого князя Константина Николаевича, устроившего вчера вечер, или самой хозяйки салона. И то и другое меняло оценку.

К концу первого часа Бисмарк заметил, что юноша все чаще смотрит на высокую двустворчатую дверь. Не бегает глазами, не ищет кого-то — просто смотрит, как человек, который прикидывает, скоро ли можно будет уйти, не оскорбив хозяйку. Ждать дальше было нельзя. Отто фон Бисмарк не спеша поставил пустую рюмку на поднос и двинулся через зал.

Подойдя вплотную, он слегка склонил голову с той сдержанной учтивостью, какая полагалась между людьми, еще не представленными друг другу, но уже знавшими о существовании один другого.

— Господин Винокуров, если не ошибаюсь, — произнес он по-русски, чисто, едва заметно смягчая согласные. — Отто фон Бисмарк, прусский посланник.

Юноша обернулся, и на мгновение в глазах его мелькнуло то выражение, которое Бисмарк привык называть «переоценкой». Будто сначала Винокуров принял его за одного из русских дворян, а сейчас понял свою ошибку и лихорадочно обдумывал, как вести себя дальше. Но было и что-то еще… Едва уловимый блеск узнавания в глазах парня. Но ведь они не могли видеться раньше. Или… юноше уже кто-то успел поведать о Бисмарке какие-то сведения, возможно, и порочащие? Надо обязательно это выяснить!

Глава 10

23 — 24 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

После дневного разговора с Еленой Павловной я держался заметно спокойнее. Самое трудное было сказано, и теперь оставалось лишь не испортить вечер, не сбиться на мелочах, не выдать себя случайным словом или лишним движением.

Сегодня в салоне я уже не был никому не известной фигурой. За прошедшие две недели с моего первого появления у Елены Павловны меня успели оценить, собрать слухи и вынести негласный вердикт. Я ловил на себе быстрые взгляды, замечал, как за моей спиной шепчутся, и понимал, что стал частью этой гостиной, ее предметом обсуждения. А вчерашнее выступление внесло серьезные коррективы: гости салона сами стали искать со мной знакомства, подходили первыми, протягивали руки, заговаривали о пустяках, чтобы завязать разговор.

Некоторые дамы откровенно задерживали на мне взгляд и при случае не стеснялись подойти, обронить пару слов о погоде или о вчерашнем вечере. Мужчины же, как правило, расспрашивали о музыкальной деятельности: кто был моим учителем, на каких инструментах я играю, какая школа в музыке мне ближе по духу. Дамы спрашивали иначе — понижали голос и интересовались, куда делись мои спутницы. В их тоне, в том, как они наклонялись чуть ближе, чем требовали приличия, легко читался намек на желание составить мне компанию и заменить почему-то отсутствующих близняшек.

Про Настю с Аней я говорил просто: им нездоровится, как бывает со всеми женщинами. Пауза после этих слов делала намек более чем прозрачным, но при этом не вульгарным. Учитывая, что сейчас трусов не носят и различные прокладки и тампоны еще не придуманы, причина принималась спокойно и с пониманием — как обычное женское недомогание, о котором не говорят вслух, но которое всем известно.

В целом мне пока удавалось держать лицо. Я улыбался, пожимал руки, отвечал на легкие вопросы и уходил от тяжелых, не выдавая ни единого важного сведения. Даже тогда, когда собеседники спрашивали чуть ли не в лоб — чем же я так заинтересовал Его Величество — я находил предлог отойти или перевести разговор. Правда, по-настоящему в лоб меня спросила лишь одна девушка лет пятнадцати, с бледным лицом и смеющимися глазами. Она подошла, не скрывая любопытства, и задала вопрос звонко, так, чтобы слышали стоявшие рядом. Я сразу понял, что это было сделано с умыслом: такой юной особе прямолинейность простительна, а взрослые получили ответ, не задавая вопроса сами.

Остальные же обходили тему стороной, прятали интерес за разговорами о возможных концертах, но рано или поздно возвращались к тому же — только более осторожно, намеками. Я, в свою очередь, отделывался общими словами: говорил, что государь проявил интерес к моему творчеству, что он хотел понять, будут ли еще песни того рода, что прозвучали в Мраморном дворце. И, кажется, этот ответ пока устраивал всех. Но с каждой минутой такое внимание тяготило меня все больше и я непроизвольно все чаще поглядывал на дверь в размышлениях — достаточно ли провел времени в салоне, чтобы не нарушать приличий, и не вызовет ли мой уход чрезмерных пересудов. В этот момент ко мне и подошел мужчина, которого я поначалу принял за очередного светского льва из нашего высшего света.

Меня окликнули негромко, по-русски с едва заметным акцентом.

— Позвольте представиться, — сказал высокий господин, остановившись в двух шагах. — Отто фон Бисмарк, посланник Пруссии в Санкт-Петербурге.

Имя ударило меня, как удар гонга. Я не сразу нашелся, что ответить, хотя в этот вечер меня представляли уже несколько раз. Отто фон