Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин - Страница 15

ждать его одобрения, а выразить собственные чувства. Сперва поднялся один морской офицер — немолодой, с георгиевской лентой в петлице — и встал, держась за спинку кресла, словно в строю. За ним — второй, третий. Моряки вставали один за другим, не сговариваясь, как поднимаются по сигналу тревоги. Лица их были тверды, глаза блестели не слезой, а тем сухим огнем, какой бывает только у тех, кто знает цену морскому делу.

Александр смотрел на них — и одобрял. Вот это было то, ради чего стоило прийти. Песня поднимала, песня сплачивала, песня говорила каждому из этих закаленных моряков: «Ты — часть победы, и победа эта не забыта». Ему нравился этот эффект. Он видел, как выпрямляются спины, как оживают потухшие было лица. Если для этого нужен мальчишка-провинциал с его громыхающим оркестром — пусть будет так.

Но сам он не встал.

Он слышал те же упрощения, что и в прошлой песне. Те же мелкие, для иного уха незаметные неточности, от которых хотелось поморщиться. Текст был слишком прост, слишком общ — хотелось выверить его по шканечным журналам, по датам и диспозициям, но Александр напомнил себе: он не редактор. Он — слушатель. И он слушал.

Последний припев подхватил офицерский хор — император не знал, чья это затея, но с хором композиция получилась цельной. Десятки голосов грянули разом, и звук, отразившись от мраморных стен, пошел гулять под сводами, как колокол. Контрабасы гудели нутряно, гитары звенели, барабан бил — и в этом грохоте, на самой вершине, юный Роман Винокуров вытянул последнюю ноту.

Тишина.

Но теперь она длилась лишь мгновение. И разорвали ее не музыканты и не певец, а зал — хлопки вспыхнули сразу, во многих местах, сперва разрозненные, потом слившиеся в общий, почтительный, но искренний грохот ладоней. От императора уже не ждали реакции — он показал свое расположение в самом начале. И моряки хлопали стоя — те, кто встал во время песни, так и не сели обратно. Статские поднялись следом, сановники зашевелили руками осторожнее, но тоже аплодировали. И никто уже не смотрел на императора — все смотрели на сцену.

Александр удовлетворенно кивнул: приговор вынесен. Не им — залом. Его собственная реакция больше не требовалась: этим людям песни пришлись по вкусу, и они не стали ждать монаршего кивка, чтобы это выразить. Вот чего-то подобного и ждал император, когда брат звал его послушать песню никому неизвестного провинциального юнца.

Он поднял ладони и тоже хлопнул. Теперь — громче, не для протокола, а просто отмечая: да, пусть не без огрех, но яркого противления в нем не было. И это, пожалуй, уже победа.

* * *

Я стоял на сцене и смотрел в зал. В ушах еще отдавался последний удар барабана — гулкий, как выстрел. Две песни. Всего две. А устал я так, словно марафон пробежал. Но все же это была та особенная, сухая усталость, какая приходит после дела, сделанного на совесть.

Зал аплодировал.

Моряки в первом ряду — я видел их лица — поднялись еще во время «Гангута». Песня о первой победе русского флота, о Петре, о Балтике — она легла на эту публику иначе, чем первая. Не просто победой в проигранной войне, мелким эпизодом, а торжеством, когда наш, русский флот, заявил о себе на весь мир. Пожилой офицер с георгиевской лентой стоял вытянувшись, и в его глазах читалось что-то такое, чего не подделать. Сановники хлопали сдержанно, но хлопали. И — что важно — они больше не оглядывались на императора. Реакция Его Величества после первой песни сняла этот вечный вопрос: можно ли? И теперь зал решал сам.

Его Величество тоже хлопал. Лицо спокойное, без восторга, но и без тени неудовольствия. Я перехватил его взгляд — короткий, оценивающий — и понял: он услышал. Не просто прослушал, а именно услышал смысл. Этого достаточно.

Я поклонился. Поблагодарил коротко, в три слова — сил на длинные речи не было. И отошел к стене, за портьеру, где слуги выставили графин с водой. Налил, выпил. Руки почти не дрожали — это радовало. Горло саднило, но терпимо. Я перевел дыхание, прикидывая, что делать дальше. Поздравят — хорошо. Отпустят — тоже неплохо.

Краем глаза я заметил движение. Император поднялся. За ним тут же, синхронно, начали вставать остальные — но никто не двинулся к выходу. Все ждали, что станет делать правитель дальше. Останется? И тогда можно будет подойти и обсудить только что услышанное. Покинет зал? Тогда задерживаться тоже не стоит — внимание императора никогда на всех не хватит, а утратить его интерес не хочет никто.

В итоге произошел третий вариант: Александра Второго перехватила Елена Павловна.

Я увидел ее только сейчас. А ведь сидела она, оказывается, по левую руку от императора! Но до этого момента я ее попросту не замечал — все внимание держал на музыке. Сейчас она стояла у кресла императора, говорила что-то — коротко, без жестов. Его Величество слушал, чуть наклонив голову. Они обменялись несколькими фразами — и вышли вместе. Двери закрылись бесшумно.

Зал выдохнул. И ожил по-настоящему. Никто не посмел идти вслед за ними — ведь место подле императора оказалось занято, да еще его родственницей. Потревожить их в такой момент — навлечь на себя неудовольствие сразу двух титулованных особ. И внимание публики переключилось на того, кто стал причиной их сбора.

Ко мне потянулись люди.

Первым подошел тот самый моряк с георгиевской лентой, вставший первым. Представился — фамилия вылетела из головы сразу, я уловил только, что он из балтийцев. Сказал, что «Гангут» — это то, что нужно. Что он помнит, как учили историю Петра, как называли первые победы русского флота — галеры, абордаж, шведы — и что я спел так, будто сам там был. Киваю, благодарю. Подходят еще двое: один из морского министерства, второй — статский, с лицом человека, привыкшего читать чужие бумаги. Говорят правильные слова. Я отвечаю правильными фразами — ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть невежливым. Но мои мысли уже не здесь.

У меня было предчувствие, что император вышел в компании великой княгини не просто так. И Елена Павловна перехватила его не для светской беседы. Она говорила с ним — о чем? Обо мне? О деле? Если так, то вызовут меня или нет — вопрос решенный. Вызовут. И готовиться нужно сейчас.

Я продолжал кивать, улыбаться, пожимать руки. Молодой гвардейский офицер с пышными усами восхищенно спрашивал что-то о том, где