Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер - Страница 80

то, что вслед за ним – и из-за него – будут делать миллионы мусульман по всей Индии. Прежде чем отправиться в пакистанскую землю обетованную, Джинна в последний раз возложил цветы на могилу, которую больше никогда не увидит.

Джинна был незаурядной личностью, но мало что в его жизни было так поразительно – и так мало на первый взгляд вязалось с его характером, – как страстная и глубокая любовь, связывавшая аскетичного мусульманского лидера с женщиной, которая покоилась в этой могиле. Их любовь и их брак противоречили едва ли не всем установлениям индийского общества тех времен. Вообще говоря, этой женщине было не место на мусульманском кладбище: жена главного проповедника мусульманского национализма не родилась в магометанской вере. Раттанбаи Джинна происходила из семьи парсов – зороастрийцев-огнепоклонников, попавших в Индию из Древней Персии. Тела своих мертвецов они оставляли на башнях, на съедение стервятникам.

Джинна встретил и полюбил Ратти, семнадцатилетнюю дочь своих близких друзей-миллионеров, в отеле “Эверест” в Дарджилинге. К тому моменту ему исполнился сорок один год, и он считался закоренелым холостяком[126]. Ратти тоже увлеклась. Разгневанный отец девушки добился судебного постановления, прямым текстом запрещавшего его бывшему другу как-либо контактировать с его дочерью, но в день, когда ей исполнилось восемнадцать, Ратти закрыла за собой дверь отцовского особняка и отправилась к Джинне. С собой она взяла только сари, которое было на ней, и пару комнатных собачек под мышкой.

Они прожили вместе десять лет. Ратти Джинна сделалась невероятной красавицей. В городе, чьи женщины славились своими чарами на весь мир, о ней ходили легенды. Она любила щеголять стройной фигурой в полупрозрачных сари и облегающих платьях, шокировавших чопорный бомбейский свет. Это была настоящая светская львица, охотница до развлечений, и одновременно – пламенная и острая на язык индийская националистка[127].

Разница в возрасте и темпераменте неминуемо сказывалась. Экспансивная, резкая Ратти порой ставила Джинну в неловкое положение и мешала его карьере. Он обожал свою непредсказуемую, беспечную жену, но порой с трудом мог с ней общаться. История оборвалась в 1928 году, когда женщина, которую он так сильно любил, но так плохо понимал, взяла и ушла. А через год, в феврале 1929-го, она умерла от передозировки морфия, прописанного ей от хронического колита. Джинна тяжело переживал свое публичное унижение после ее ухода, но теперь был совершенно сражен горем. Бросая первую горсть земли в могилу, к которой он теперь принес букет, мусульманский лидер плакал как ребенок.

С тех пор Каид-и-Азам больше не позволял себе проявлять чувства на публике. Одинокий и ожесточенный, он посвятил остаток жизни пробуждению другого рода чувств среди индийских мусульман.

Нью-Дели, август 1947

От образцового британского джентльмена оставался только монокль, по-прежнему яростно сверкавший в правом глазу. Безупречно скроенные льняные костюмы исчезли без следа. Мухаммад Али Джинна летел домой в Карачи в наряде, которым почти не пользовался с тех пор, как полвека назад отправился учиться юриспруденции в Лондон: скроенный по фигуре длинный сюртук-шервани, облегающие брюки-чуридары и туфли без задников.

Его новоиспеченный адъютант – юный военно-морской офицер по имени Саид Ахсан, который до вчерашнего дня состоял при вице-короле, – вслед за Джинной поднялся по трапу серебристого “Дугласа”, выделенного Маунтбеттеном по такому историческому случаю. На последней ступеньке основатель Пакистана обернулся назад: там проступали в дымке очертания города, где он без устали боролся ради возникновения исламского государства. “А ведь я вижу Дели в последний раз”, – проговорил он себе под нос.

Столичный дом по адресу Аурангзеб-роуд, 10, где он мечтал об этом полете под гигантской серебряной картой Индии (границы будущего государства мечты были обозначены зеленым), накануне продали. По иронии судьбы его новым владельцем стал процветающий промышленник-индус по имени Рамкришна Далмия. Первым делом он спустил зелено-белое знамя Мусульманской лиги и поднял новый флаг – Священное знамя коровы. Дому предстояло стать штаб-квартирой движения против убийства коров[128].

Усилие, которое потребовалось, чтобы зайти в самолет, подкосило Джинну: как вспоминал Саид Ахсан, будущий глава Пакистана, задыхаясь, “почти упал” на свое место. Там он и сидел, бесстрастно глядя вперед, пока британский пилот заводил мотор и рулил по взлетной полосе. Когда “Дуглас” взлетел, Джинна пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь: “Ну вот и все”.

Весь полет он провел молча, маниакально погруженный в газеты. Одну за другой он брал их из стопки слева от сиденья, прочитывал, аккуратно складывал и отправлял в стопку справа. Ни тени эмоций не мелькало на его лице, пока он пробегал глазами бесконечные панегирики самому себе. Ни разу за все время в пути он не открыл рта и не выдал своих чувств по поводу происходящего.

На подлете к Карачи адъютант увидел, как под ними “бескрайняя холмистая пустыня оборачивается белым людским морем” и солнечный свет, отражаясь, подчеркивает белизну одежд.

Сестра Джинны в волнении схватила его за руку:

– Джинн, смотри, смотри!

Тот, не меняясь в лице, перевел глаза к иллюминатору и так же бесстрастно окинул взглядом огромную массу людей, от чьего имени он боролся за Пакистан.

– Действительно, – произнес мусульманский лидер. – Много народа.

Путешествие его настолько утомило, что после посадки не сразу получилось встать с места. Один из адъютантов предложил руку, чтобы вывести Джинну из самолета, но Каид-и-Азам, наконец возвращаясь домой, не собирался ни на кого опираться.

Невероятным усилием своей неукротимой воли он поднялся, выпрямился, твердой походкой спустился по трапу и прошествовал к машине под истерические вопли толпы.

Вдоль всей дороги от аэродрома до города бурлило скопище людей в белом, из недр которого, подобно завываниям ветра в барханах, доносились торжествующие голоса. Сонмы собравшихся скандировали: “Пакистан зиндабад! – Да здравствует Пакистан!” Крики умолкли только однажды – когда кортеж проносился по индусскому району.

– Им действительно не о чем ликовать, – заметил Джинна.

Так же бесстрастно, не меняясь в лице, Джинна промчался по кварталу мелких лавочников, где в трехэтажном доме из песчаника под Рождество 1876 года появился на свет он сам.

Только у дверей генерал-губернаторской резиденции, принадлежавшей теперь ему, из-за бесстрастной маски проступила тень эмоций, которые бурлили у Джинны внутри. Остановившись передохнуть наверху лестничного марша, он обернулся к адъютанту: глаза его сверкали, и на секунду что-то подобное улыбке скользнуло по лицу.

– А знаете, я и не думал, что доживу до Пакистана, – хриплым голосом прошептал он Саиду Ахсану.

* * *

До великого события, ради которого Луис Маунтбеттен был послан в Индию, оставалось всего ничего: еще 36 часов – и трехсотлетнее британское владычество завершится. Финал наступал значительно скорее, чем кто-либо