Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер - Страница 64

справляться с выпитым шампанским, забрались в клубе на стол и одновременно справили нужду в серебряный сосуд. С тех пор этот предмет называли не иначе как “кубок изобилия”.

Утро полагалось проводить за муштрой и прочими служебными обязанностями, но на весь остаток дня офицер был предоставлен сам себе. Лучшим времяпровождением считался спорт: поло, походы на кабана с копьем, стрельба, крикет, хоккей, псовая охота – все эти способы дать выход юной энергии сугубо приветствовались и по сути своей напоминали ледяные ванны в иезуитских семинариях. Ведь один вид удовольствий – любовные игрища – в этой идиллии никак не предполагался. Традиция предписывала офицерам индийской армии жениться после тридцати. Со времен восстания сипаев связи с местными женщинами не поощрялись, а посещение домов терпимости, пусть и считавшихся необходимым и вполне приемлемым прибежищем одиноких господ, расценивалось как недостойное занятие для благородных офицеров. Вместо этого рекомендовались энергичные конные прогулки. Раз в год офицеру полагался двухмесячный отпуск, но если на границе все было спокойно, его ничего не стоило продлить. В свободные дни армейская молодежь стреляла пантер и тигров в джунглях Центральной Индии, охотилась на козерогов, черных медведей и снежных барсов в предгорьях Гималаев или (на худой конец) предавалась рыбалке: быстрые реки Кашмира кишели махсиром. Исмей прохлаждался в окруженном цветущими лотосами плавучем доме на озере Шринагар, оставив коней у берега на привязи. Когда наступал жаркий сезон, он перебирался в Гульмарг, где, на высоте 2500 метров, “поле для поло было выложено настоящим английским дерном, а в клубе можно было обсудить все главные вопросы мировой политики”.

Главные вопросы мировой политики эти юные офицеры индийской армии не решили. Зато они с равной меткостью и хладнокровием разили бенгальских тигров и мятежников на границе, наслаждались казарменными балладами и виски на закате, с гордостью носили пагри на пробковых шлемах, размахивали клюшками для конного поло и были гордыми хранителями покоя величайшей империи мира.

Вторую серьезную реформу принесла Первая мировая война. С 1913 года в Сандхерст стали брать индийцев – по десять человек в год. В 1932-м в Дехрадуне открылась индийская военная академия, созданная по образцу Сандхерста. Ее выпускники были неотличимы от британских офицеров, на которых, собственно, и ориентировалась программа. В этом случае англичане преуспели: все межконфессиональные и межнациональные распри, сотрясавшие субконтинент, меркли в сравнении с тем, что у военных было общего, – преданностью полку и армии в целом.

Численность ее личного состава к 1945 году доходила до двух с половиной миллионов; Индийская армия отличилась на полях сражений Второй мировой – в Италии, Западной пустыне, Бирме. И вот теперь вооруженные силы, которые так гордились своей непричастностью к религиозным распрям, предстояло поделить именно на этом основании[97].

Орудием массового уничтожения стала размноженная на мимеографе анкета: каждый индийский офицер в начале июля получил формуляр, где надо было указать, желает он в дальнейшем служить Индии или Пакистану. В случае с индуистами и сикхами вопрос решался легко: Джинна от них отказался, так что они все как один записались в индийские вооруженные силы. Однако были еще мусульмане, чьи дома после раздела оставались на индийской территории, – для них листок вопросника знаменовал собой серьезную дилемму. Следует ли оставить землю и дома предков, а то и всю родню ради службы государству, претендовавшему на верность исключительно на религиозных основаниях? Или лучше сохранить землю, с которой они сроднились, и рискнуть карьерой, которая наверняка пострадает от антимусульманских настроений?

Одним из тех, кто оказался в подобном мучительном положении, был и подполковник Энаит Хабибулла, ветеран битвы при Эль-Аламейне. В конце концов он попросил увольнительную на выходные и отправился в Лакхнау, к родителям: отец его был ректором университета, а мать – ярой сторонницей Пакистана.

После обеда он сел за руль отцовской машины и проехался по городу – мимо домов своих предков, вельмож из княжества Ауд, мимо печально знаменитой резиденции, чьи стены с восстания 1857 года так и остались изрешечены пулями. “Вот за это отдавали жизни мои предки, – думал он. – Это и есть Индия, куда я мечтал вернуться из английской школы и из-под немецкого артобстрела в Западной пустыне. Это мой дом. Мое место здесь. Остаюсь”[98].

Для майора Якуба Хана, молодого мусульманина из личной гвардии вице-короля, это было самое серьезное решение в жизни. Он тоже отправился размышлять домой, в княжество Рампур, где власть принадлежала его дяде, навабу, а отец был премьер-министром.

Чувства переполняли юношу, пока он обходил фамильный особняк по соседству с величественным дядиным дворцом. Столько счастливых воспоминаний! Сотни гостей за рождественским ужином[99], за столом, накрытым фамильным золотом; два или даже три десятка слонов, несущих стрелков в джунгли на охоту; великолепные балы в дядюшкином дворце, где играл целый симфонический оркестр, шампанское лилось рекой, а у дверей выстраивались очереди из “роллс-ройсов”. А пикники среди джунглей, где в шелковых шатрах, на атласных подушках и роскошных коврах, сервировались отборные деликатесы! Прогуливаясь по дядиному дворцу (бассейн с подогревом, банкетный зал с портретами королевы Виктории и короля Георга V), он понимал: эта жизнь миновала, в социалистической Индии, после раздела, для нее не останется места. А что в новой жизни смогут делать такие, как он, – мусульмане из благородных семейств?

Вечером он попытался объяснить престарелой матери свое решение: бросить все и уехать в Пакистан.

– У тебя была прекрасная жизнь, – говорил он ей. – Но моя-то еще впереди. Вряд ли мусульманам в Индии уготовано большое будущее.

Та слушала, не веря своим ушам.

– Не понимаю, – сердито ответила она на урду. – Хам хава-ке парон атре хе. Мы спустились сюда на крыльях ветра. Мы жили здесь два столетия. Мы пережили восстание и осаду Дели. Твои предки сражались за эту землю с англичанами. Твоего прадеда казнили после восстания сипаев. Мы дрались без конца, и наконец у нас появился свой дом. И он здесь. Наши могилы тоже здесь. Я уже стара, мои дни сочтены. Я не разбираюсь в политике, но я мать и в данном случае думаю о себе. Боюсь, что итоге мы окажемся разлучены, – закончила она печально.

– Ну что ты, – возразил сын. – Просто представь, что мой полк расквартирован не в Дели, а в Карачи.

На следующее утро он уехал. Стоял прекрасный летний день. Его мать надела белое сари – у мусульман это цвет траура. Ее силуэт отчетливо вырисовывался на фоне дома из темного песчаника. Она попросила сына пройти под Кораном, который она держала в вытянутой руке, а потом взять у нее священную книгу и