Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер - Страница 33

гражданской войны, которые Маунтбеттен предсказывал в своей первой депеше. Собеседников будет пятеро: сам Маунтбеттен и четверо индийских руководителей.

Эти четверо провели большую часть жизни в борьбе с англичанами и спорах друг с другом. Все они были уже в возрасте, все – по профессии юристы, оттачивавшие мастерство в лондонских иннах. Для каждого из них грядущая встреча с вице-королем должна была стать главным выступлением в жизни, венцом четвертьвековой карьеры.

Маунтбеттен был убежден, что у переговоров может быть только один исход: как и многие англичане, он считал, что единство Индии – главное наследие британского владычества. С упорством, граничившим с фанатизмом, он стремился сохранить целостность государства. Поддаться на уговоры мусульман и согласиться на раздел значило бы посеять семена кровавого раздора.

Всякая попытка склонить индийское руководство к общеприемлемому решению проблемы в ходе официальной, условно публичной встречи неизбежно заканчивалась тем, что переговоры заходили в тупик. Но что, если в тишине кабинета, при встрече один на один, удастся за оставшееся недолгое время склонить их к согласию? Маунтбеттен не сомневался в своем даре убеждения, а главное – в неоспоримости и весомости своих доводов. И теперь он намеревался за считаные недели достичь того, над чем его предшественники безуспешно бились годами: заставить индийское руководство договориться о сохранении единства страны в том или ином виде.

В белой пилотке-ганди на лысеющей голове, со свежей розой в третьей петлице жилета перед ним предстал один из самых известных деятелей на индийском политическом небосклоне. Джавахарлал Неру со своей слегка кошачьей грацией был, в сущности, не менее заметной фигурой, чем новый вице-король. Чувственные черты лица, за секунды сменявшего ангельскую нежность на демоническую ярость, часто бывали тронуты налетом печали. И если Маунтбеттен всегда был спокоен и сосредоточен, то Неру не выглядел так почти никогда: настроения мелькали по его лицу, будто тени по поверхности озера.

Он был единственным из индийских политиков, с кем Маунтбеттен уже встречался – после войны, когда Неру ездил в Сингапур, где у главнокомандующего союзными силами был штаб. Невзирая на доводы советников, которые предостерегали его от общения с бунтарем, еще не отряхнувшим с подошв пыль британской тюрьмы, Маунтбеттен решил встретиться с индийцем. И они сразу понравились друг другу. В Маунтбеттене и его жене Неру увидел вновь забытую за сорок лет, практически стертую из памяти британской тюрьмой Англию университетских времен – приветливую и радушную[61]. Маунтбеттены оценили обаяние, остроумие, всестороннюю образованность Неру. К ужасу подчиненных, главнокомандующий решил прокатиться с ним по улицам Сингапура в автомобиле с открытым верхом. Зачем удостаивать вниманием бунтовщика, негодовали советники. “Удостаивать его вниманием? Да это он удостаивает меня! Когда-нибудь он станет премьер-министром Индии!” – ответил Маунтбеттен.

И вот пророчество сбылось. Как премьер переходного правительства Неру вошел в кабинет Маунтбеттена первым из четверых индийских политиков.

Для Джавахарлала Неру разговор в вице-королевском кабинете был лишь продолжением диалога с колониальными властями, который он вел практически всю жизнь. Неру был желанным гостем в самых славных имениях Англии. Он ел с золоченых тарелок в Букингемском дворце и из оловянных мисок в британских тюрьмах, общался с кембриджскими профессорами, премьер-министрами, вице-королями, самим королем – и с его тюремщиками.

Потомок аристократического рода кашмирских брахманов, не менее старинного и гордого, чем семейства, давшие Индии ее колонизаторов, Неру в шестнадцатилетнем возрасте был отправлен завершать образование в Англию. Он провел там семь невероятно счастливых лет, осваивая латинские глаголы и крикет в Хэрроу, разбираясь в естественных науках, Ницше и Чосере в Кембридже, восхищаясь тонкостью рассуждений Блэкстона[62] в судебных иннах. Изящные манеры, тонкое обаяние, постоянно растущая эрудиция способствовали его успеху, где бы он ни оказывался. Неру с легкостью вращался в британском обществе, перенимая установки и манеру выражаться, принятые в лучших светских гостиных. За семь английских лет он настолько изменился, что друзья и родня в Аллахабаде сочли, что он полностью оторвался от индийских корней.

Но вскоре юный Неру обнаружил, что некоторые вещи изменениям не поддаются. Его забаллотировали при попытке вступить в местный Британский клуб: он мог сколько угодно учиться в Хэрроу и Кембридже, но для членов клуба, сплошь английских буржуа, он все равно оставался чернокожим туземцем.

Горькая обида, нанесенная этим отказом, преследовала Неру долгие годы, и в итоге делом его жизни стала борьба за независимость Индии. Он вступил в Национальный конгресс и так усердно принялся вести агитацию, что вскоре заслужил право поступить в самую элитарную политическую школу империи – в британскую тюрьму, где провел в общей сложности девять лет. В одиночной камере и тюремном дворе, где можно было встретить немало однопартийцев, у Неру складывалось видение будущего страны. Мечтатель, воспитанный на идеалах социальной революции, он надеялся примирить на индийской земле две своих главных политических страсти: парламентскую демократию британского образца и экономический социализм Карла Маркса. Он мечтал о том, как Индия сбросит оковы бедности и суеверий и отринет капитализм; о том, как в городах потянутся к небу фабричные трубы, давая стране шанс насладиться плодами индустриальной революции, в которых ей так упорно отказывали колонизаторы.

Казалось, мало кто подходил для осуществления этой мечты меньше Неру: да, из уважения к партийной дисциплине он переоделся в домотканое платье, но под хлопчатобумажным кхади по-прежнему скрывался утонченный джентльмен. В стране мистиков он сохранял холодный рациональный ум. Человека, испытывавшего в Кембридже искреннее наслаждение от научных открытий, неизменно ужасала привычка соотечественников доверять прогнозам астрологов и не казать нос из дома, если те сулили неблагоприятный день. В истово религиозном обществе он оставался открытым агностиком и чурался любых упоминаний о религии. Неру презирал жрецов, садху, монахов с их бубнежом и благочестивых шейхов: все они тянули Индию назад в прошлое, усугубляли распри и облегчали задачу иностранным завоевателям.

Однако суеверные массы и их садху приняли Неру с распростертыми объятиями. Тридцать лет он ездил из конца в конец страны, произнося зажигательные речи на митингах, и индийцы тысячами стекались на его выступления, добираясь из своих трущоб на крышах и подножках трамваев, а из деревень – на повозках, запряженных буйволами, или даже пешком. Порой толпы были так велики, что многие не могли разобрать слов оратора, а кто-то, даже разобрав, оказывался не в состоянии понять, о чем речь. Но слушателям достаточно было за океаном голов разглядеть стройную фигуру выступающего и увидеть, как он жестикулирует. Им казалось, что так можно обрести даршан – духовное единение, достижимое при лицезрении великого человека[63].

Для Неру, блистательного трибуна и публициста, каждое слово было на вес