Сверхсовременная война и СВО. Философский взгляд - Георгий Валериевич Полеводов - Страница 28

механизмов поддержки различных националистических движений открыли «окно Овертона». Как следствие, Россия, которая полагалась на формальные политические договоры, оказалась не готова к такому асимметричному политическому и социокультурному давлению. У нашей страны на тот момент просто не оказалось подобных американским рычагов влияния на стремительно меняющуюся социально-политическую и социокультурную ситуацию внутри Украины. «Провал России и пророссийских сил на Украине был предопределен до начала всей ситуации, так как между собой столкнулись силы совершенно несимметричные — индустриальные технологии против информационных (постиндустриальных)»[112], — пишет Александр Дугин. Именно эти обстоятельства и продемонстрировали со всей наглядностью «бездну российского отставания» и уровень превосходства США в сложившейся парадигме сетецентризма.

При этом стоит отметить, что только развитие философской рефлексии над таким сложным и многомерным явлением, как парадигма сетецентризма в контексте внутренней и внешней политики России, ключевых структурных преобразований нашего общества, экономики, промышленности, науки и культуры, позволит в дальнейшем формировать четкую и последовательную стратегию развития.

Что же касается непосредственно осмысления форм и методов ведения боевых действий, то в этом проблемно-предметном поле имеется, на наш взгляд, очевидный парадокс. Вооруженные силы России на сегодняшний день обладают весьма обширным потенциалом высокоточных средств поражения и накопили значительный опыт его реального применения. Однако без понимания концепции сетецентрической войны армия РФ способна вести лишь ограниченные боевые действия с применением сетевых технологий «цифрового поля боя». По уровню насыщения высокотехнологическими видами вооружения несомненными лидерами являются Ракетные войска стратегического назначения — РВСН и Воздушно-космические силы России — ВКС РФ. Так, например, все боевые самолеты поколения 4++: многоцелевые истребители Су-35С и Су-3 °CМ, а также фронтовые бомбардировщики-ракетоносцы Су-34М и тяжелые перехватчики МиГ-31БМ в боевом вылете объединяются в единую сеть передачи данных как между собой, так и во взаимодействии с наземными командными пунктами наведения. Также они связаны и с самолетами ДРЛО — дальнего радиолокационного обнаружения и наведения А-50М или А-100. В последнее время к этому сетецентрическому контуру боевого управления присоединились и разведывательные беспилотники, такие как «Орлан-30» или «Иноходец». Такая гибкая тактическая сеть позволяет практически мгновенно выявлять, идентифицировать и уничтожать цели противника на скоростях более 1200 км/ч и на всем диапазоне высот.

Однако в Сухопутных войсках системы боевого управления только внедряются. Здесь несомненными лидерами в практическом боевом применении сетецентрических технологий являются ракетные бригады армейского подчинения в составе ОТРК «Искандер-М» Сухопутных войск, а также Силы специальных операций, ВДВ и морская пехота. Так, например, в 2012 году в Воздушно-десантных войсках успешно внедрена и применяется единая система управления войсками «Андромеда-Д». В частности, благодаря этой системе обмена информацией разведданные от передовых тактических групп сразу же передаются подразделениям артиллерийской поддержки ВДВ. Что значительно сокращает время реакции и поражения целей. Однако отметим, что все же только спецназ, как и авиация или ракетчики, в одиночку войны не выигрывает.

Отдельного внимания в контексте описания сетецентрической доктрины Вооруженных сил России заслуживают зоны запрета доступа и воспрещения маневра или A2-AD — anti-access and area denial. Они формируются на основе трех компонентов, относящихся к разным родам и видам войск: противокорабельные комплексы «Бастион» флота, ОТРК «Искандер» Сухопутных войск и системы ПВО — ПРО С-400 Воздушно-космических сил. При необходимости три основных компонента могут дополняться другими видами вооружений. При этом войска НАТО не могут находиться и передвигаться в радиусе действия систем запретной зоны без риска нанесения им неприемлемого ущерба.

На территории России к таким зонам запрета доступа относятся Калининград, Мурманск, Санкт-Петербург, Москва, Севастополь, Новосибирск, Владивосток, другие города стратегического значения, а также авиабаза «Хмеймим» в Сирии. Вероятно, с этим и связаны постоянные атаки украинской армии с применением англо-французских малозаметных крылатых ракет Storm Shadow/SCALP-EG. Подобные ракетные атаки, на наш взгляд, направлены не столько против конкретных войсковых или инфраструктурных объектов, сколько для того, чтобы вскрыть позиционные районы элементов зоны запрета доступа и выявить алгоритмы их боевой работы.

Особо, на наш взгляд, необходимо отметить, что при таких ракетных атаках украинской армии страдают мирные жители, как это было в уже описанном ранее ударе по Севастополю 24 июля 2024 года, в результате чего погибли в том числе и дети. Соответственно, согласно международным договоренностям, подобные удары вглубь территории нашей страны должны быть однозначно квалифицированы как форма ведения агрессивной войны и военные преступления. С мировоззренческой точки зрения, в этом аспекте следует обратить внимание на осознание морально-этической стороны вопроса, что, на наш взгляд, также входит в круг задач философии. Недопустимость страданий людей, угрозы их жизни и здоровью и является тем важнейшим определяющим фактором проведения СВО на территории Украины. Подобный определяющий фактор не может вызывать сомнений с точки зрения концепции справедливой войны, сформулированной в мировой философии.

Российский опыт создания A2-AD или антиинтервенциональных зон оказался актуальным и для других стран. Так, например, КНР формирует свои зоны запрета доступа на основе закупленных в России зенитно-ракетных систем С-300 и С-400, а также сверхмалошумных подводных лодок класса «Варшавянка» — против авианосных соединений ВМС США в спорных территориальных районах.

Однако, на наш взгляд, развитию концепции сетецентрической войны в России не хватает философского осмысления и выработки собственной глобальной доктрины. По сути, в масштабных военных конфликтах ВС РФ способны вести лишь боевые действия, по концепции схожие с Remote Warfare, то есть дистанционной войной. Только лишь предшествующем сетецентрическому — уровне вооруженного конфликта. Хоть и с разветвленной и весьма обширной системой применения технологий, а также форм и методов, характерных для концепции сетецентрических боевых действий. В этом контексте необходимо отметить, что и в направлении рефлексии над мировоззренческой проблематикой сетецентрической концепции работа русской философской мысли продолжается.

В то же время, объективности ради, необходимо осветить и еще один немаловажный нюанс. Рассуждая о сетецентрической концепции современной войны, многие, особенно западные философы и военные аналитики, слишком увлекаются «датацентричностью» современных конфликтов, воспринимая их, следуя терминологии Збигнева Бжезинского, как игру на глобальной шахматной доске[113]. Но все же война в своем онтологическом статусе продолжает оставаться антропоцентричной, то есть направленной все же на силовое воздействие прежде всего, на человека.

В этом отношении уместно помнить, что украинское контрнаступление в Запорожской и Херсонской областях летом 2023 года остановили все же «классические» эшелонированные полевые укрепления, известные как «Линия Суровикина». При этом, образно говоря, американские танки «Абрамс», БМП «Брэдли» и немецкие «Леопарды», оснащенные сверхсовременными системами прицеливания и цифровой передачи данных, подрывались на еще советских противотанковых минах ТМ-62М, где «62» — год принятия на вооружение Советской армией.

Из этого, естественно, не следует тот факт, что нам, русским, стоит впадать в ретроградство и отказываться от новых сверхсовременных технологий. Ведь те же «Абрамсы»,