Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные прокля - Страница 7

что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали»[47].

Делом «в сто миллионов раз безобразнее» являются убийства ради революции, которые Достоевский предсказал в романе «Бесы». Эта книга, единственная среди произведений XIX века, предвосхищает то, что мы сегодня называем тоталитаризмом, не только в масштабах, но и в деталях. Глядя на массовые убийства, совершенные Лениным и его последователями в Советском Союзе, а также расправы в Китае, Камбодже и других странах, люди неоднократно задавались вопросом: откуда Достоевский об этом знал? Ответ заключается в том, что он понимал образ мышления русских революционеров, поскольку сам когда-то был радикалом, отбывавшим заключение в Сибири, и сам задавался вопросом, на что способны такие люди, если, получив власть, они решат воплотить свои радикальные идеи в жизнь. Если бы власть получил Юм, он бы правил не так, как Ленин.

С чего мы начнем и почему?

Примерно с эпохи правления Александра II (1855–1881) русская привычка доводить идеи до крайности усугубила прежде незаметные последствия. Каракули рукописи превратились в письмена на стене. Проклятые вопросы в еще более грандиозных масштабах выделяются все более отчетливо. Если с нашей точки зрения русские споры кажутся слишком нарочитыми, значит, наши предположения, как утверждал Солженицын, выглядят наивными в свете русского опыта[48]. Русским еще многое предстояло узнать у Запада, но и нам аналогичным образом принесет пользу изучение русской полемики – с 1855 года до сегодняшнего дня[49].

Почему мы начинаем с правления Александра II? Прежде всего, именно в этот период исследуемые мной вопросы были четко сформулированы. Появилась интеллигенция в специфическом русском значении этого слова, о котором мы еще поговорим, а великие философские романы Тургенева, Достоевского и Толстого растолковывали и оспаривали ее убеждения.

В начале 1860-х годов Николай Чернышевский написал свой роман-утопию «Что делать?», который стал по существу Библией (или, как говорят некоторые, Кораном) русских радикалов не только из-за идей, но и из-за описанных в нем моделей поведения. «За 16 лет преподавания в Одесском университете, – писал профессор П. П. Цитович, – я ни разу не встречал студента, который бы в школе не прочел этот знаменитый роман»[50]. Согласно легенде, ученые определяли уровень образованности жителей России по числу копий этого романа в свободном обращении.

Статьи Чернышевского, а также Добролюбова, Писарева и других радикальных журналистов рисовали четкую картину мира, которая преобладала в мировоззрении интеллигенции. Сам Чернышевский достиг мирской святости, которая была высмеяна Набоковым в романе «Дар». Советский режим называл его самым знаменитым русским предшественником. Ленин обожал Чернышевского, не терпел никакой критики в отношении романа «Что делать?» и позаимствовал это название для одного из своих самых известных трудов.

В 1870-х годах произошло рождение русского народничества – этот термин американцы относят к 1890-м годам, но в своем исконно русском смысле он обозначал движение, появившееся двумя десятилетиями ранее. Молодые интеллигенты восприняли всерьез призыв Герцена «идти в народ», то есть покинуть город ради деревни, чтобы наставлять неграмотных крестьян и, если это возможно, подбивать их на бунт. Петр Лавров и Николай Михайловский, ведущие теоретики народничества, сформулировали идею, которая завладела умами представителей интеллигенции и положила начало такому явлению, как «кающийся интеллигент». Раскаяния требовали не привилегии высшего класса или богатство, а наличие высокой культуры, которая, по мнению таких интеллигентов, была взращена на ресурсах, отнятых у обедневших крестьян. «Дорого заплатило человечество за то, чтобы несколько мыслителей в своем кабинете могли говорить о его прогрессе», – это известное высказывание Лаврова[51].

Некоторые полагали, что высокая культура должна быть полностью уничтожена, поскольку она нравственно запятнана. Другие отвергали образование, которое, по их мнению, могло приводить лишь к появлению нового класса угнетателей. Другие осуждали чисто научный подход. Мы рассмотрим несколько великолепных сочинений, а именно рассказы Всеволода Гаршина и очерки Глеба Успенского, которые передают чувство вины, испытываемое авторами.

Идея «оправдания культуры», говоря словами Бердяева, вначале была исключительно русской. Западные европейцы часто отвергали одно культурное течение в пользу другого, но ни один влиятельный мыслитель не выступал за полную отмену высокой культуры и образования. Даже СССР не заходил так далеко, и только после «культурной революции» в Китае и начала правления «красных кхмеров» в Камбодже эта идеология была воплощена в жизнь. Русские идеи способны преодолевать значительные расстояния.

Для многих русских людей народничество включало в себя прославление предполагаемой мудрости народа, то есть крестьян, – впервые эта идея была высказана славянофилами несколькими десятилетиями ранее, а затем воспринята левыми радикалами. «Все, без различия направлений, признают, что в этих же массах зреет или уже созрело какое-то слово, которое разрешает все сомнения», – писал Владимир Короленко[52]. Можно ли было предположить, что за слово это будет? «Он [народ], как туча, лежал на нашем горизонте, в него вглядывались, старались уловить формы, роившиеся в этой туманной громаде, разглядеть или угадать их. При этом разные направления видели разное, но все вглядывались с интересом и тревогой…»[53] К своему смятению, радикалы, отправившиеся в деревню, обнаружили, что «народ» либо не понимал, либо сознательно отвергал интеллигентов: это разочарование описано Тургеневым в его последнем значительном романе «Новь».

Раннее народничество привело к появлению нового довода, который стали использовать в дальнейшем. Вместо того чтобы приводить причины желательности подобных действий, мыслители могли просто заявить, что этого требует «народ». Ведь народ не мог заблуждаться. И левые, и правые использовали этот довод для оправдания русского военного вторжения на Балканы в 1876 году. Возможно, один лишь Толстой, который очень любил выступать против мнения большинства, отвергал войну и идею непогрешимости «народа». В восьмой части «Анны Карениной» Левин и его мудрый тесть утверждают, что либо народ не знает о вопросах, знание о которых ему приписывают, либо они ему безразличны. Более того, народ также может заблуждаться, как и все остальные. Поэтому нет никаких оснований соглашаться с идеей о существовании какого-либо общего мнения народа. «Это слово “народ” так неопределенно», – возмутительно заявляет Левин[54].

1870-е годы также стали эпохой рождения русского терроризма. Члены партии «Народная воля» не только убивали правительственных чиновников, но и создали новый образ жизни[55]. Россия стала первой страной, в которой молодые мужчины и женщины на вопрос, чем бы они хотели заниматься в будущем, могли ответить, что хотели бы стать «террористами» – это была почетная, хоть и опасная профессия[56]. Как и в случае с духовенством, эта профессия передавалась из поколения в поколение. Однако, в отличие от духовенства, ею могли заниматься и женщины, которые составляли примерно треть движения и