Стёртый - Роман Никитин - Страница 77

схватил ноутбук, открыл крышку, застучал по клавишам и через несколько секунд развернул экран к Бельскому.

— Вот фотки.

— Фотки, — повторил Бельский обречённо. — Как же в этом мире любят сокращать слова.

Он придвинулся ближе. Егор листал снимки: белый корпус, тёмная полоса по борту, палуба, рубка, мачта, каюта, ещё одна — двуспальная. Судно и впрямь было красиво — не кричаще, не выставочно, а по-настоящему ладно.

— Хм, — произнёс Бельский. — Широкий корпус… Устойчивый, должно быть. И мачта недурна материалом, при такой-то толщине. Вы правы, юнга. Не игрушка. Небольшой, но настоящий корабль. Для прогулок по внутренним водам или даже в прибрежной зоне — весьма уместен.

Бельский снял очки и помассировал глаза.

— И верно, — он чуть прищурился, — прогресс ушёл далеко. Хотя, признаться, я ожидал чего-нибудь вовсе надводного.

Егор хмыкнул.

— До этого, думаю, ещё дойдут.

Он уже без особой прыти листал дальше — интерьер, паруса, мотор под чехлом, подвесные мелочи. Потом — папка с документами. Бельский наклонился ещё ближе, снова щурясь.

И вдруг застыл.

— Погодите, — сказал он.

Егор замер с пальцем на клавише.

На экране была фотография регистрационного свидетельства.

Бельский медленно поднял руку, словно хотел коснуться строки, но остановил её на полпути.

— Ланской? — произнёс он. — Хозяин корабля Ланской? Мне знакома эта фамилия.

— В смысле? — не понял Егор.

— Погодите.

Теперь Бельский смотрел уже не в экран, а куда-то сквозь него, мучительно перебирая что-то в памяти.

— Ланской… — повторил он. — Да. Виктор Ланской.

Он резко повернулся к столу, где лежали фотографии Сабурова, взял одну, вторую, потом ещё одну — ту, где два подростка стояли под дорожным указателем. Снова посмотрел на экран ноутбука.

— Эту фамилию называл господин Левитан, — произнёс он уже другим голосом — сухим, собранным. — Когда рассказывал о начале карьеры Сабурова.

Бельский повернулся к Егору и продолжил уже учительским тоном:

— Виктор Ланской — его друг. Потом компаньон. Потом человек, о котором перестали говорить.

Он положил рядом фотографию с оборотной подписью.

— Вот, — сказал он. — Смотрите подпись. «Дима и Витя, пионерлагерь».

Бельский перевёл взгляд на остальные снимки, где Сабуров стоял рядом с неизвестным человеком. Подписей там не было, но лицо было одно и то же. Плечи — те же. Линия подбородка. Посадка головы. Взгляд.

— Это он, — тихо сказал Бельский.

— Кто?

— Ланской. Виктор Ланской.

Он поднял голову и посмотрел на Егора внимательно, почти жёстко.

— Как зовут вашу… незамужнюю?

— Раду? — переспросил Егор. — Рада.

И тут же понял, какую ерунду только что сморозил.

— И всё? — Бельский удивлённо глянул на него. — В моё время полагалось знать об избранной не только имя, но и родовое прозвание, и всю ветвь её дома хотя бы до прадедов.

— Сейчас… — Егор полез в телефон. — Она у меня записана.

Он нашёл контакт, уставился в экран.

— Ланская Радослава Викторовна, — прочитал он.

На лестнице сверху раздалось негромкое покашливание.

Оба мужчины подняли головы.

Корецкая стояла на пролёте, придерживая одной рукой полы халата, другой опираясь о перила. Лицо её было спокойно, почти холодно. И смотрела она только на Бельского.

— Если вас интересует моё мнение, Александр, — сказала она, опуская отчество, — то я тоже не думаю, что это совпадение.

Бельский медленно кивнул, потом снова повернулся к Егору.

— Значит, Радослава Викторовна, — повторил он, словно примеряя имя к уже сложившейся схеме. И добавил, не смягчая удара: — Молодой человек, вы же понимаете, что влюбились в дочь того самого человека, имя которого мы пытаемся установить уже несколько дней подряд?

ГЛАВА XIX. Сдѣлка

На третий раз Левитан уже не был уверен, что проснулся на самом деле.

Сознание приходило не рывком, а медленным, мучительным в своём темпе всплытием — как если бы его вытягивали из ледяной воды за воротник, но до поверхности не дотягивали. А воздух — вот он, совсем близко, там. А здесь — холод. Здесь — темнота.

И жажда.

Сухость во рту до такого состояния, что язык казался чужим предметом, положенным кем-то между его зубов.

И — полная потеря чувства времени. Сначала он думал, что просто моргнул и не заметил. Потом — что провалился в короткое забытьё. Затем казалось, что он проспал неделю. Потом перестал различать эти состояния вовсе.

На дне сознания, всё еще цепляющегося за суточные ритмы организма, лежал призрак понимания, что прошло где-то двое суток. Или трое. Или один длинный, бесконечный день, который для Левитана не отличался от ночи.

С последнего визита Сабурова — того, «почти нормального», с ризотто, чаем и проклятой папкой под мышкой, — больше не было ничего. Ни еды. Ни воды. Ни света. Генератор за стеной то оживал, то затихал, но это уже не значило ровным счётом ничего. Капель отбивала свой бесконечный метроном, и сперва Левитан пытался считать удары, потом перестал: числа расползались по разуму, как мокрые чернила. Время превратилось в вязкую, тягучую массу, в которой он уже не мог отличить сон — от провала, бодрствование — от бреда.

Он замёрз до какой-то новой, незнакомой степени. Не той, где трясёт и сводит зубы, а той, что наступает позже, когда дрожь уходит, и это самое плохое. Он понимал, краем сознания, но понимал — его тело сдается. Пальцы на ногах давно перестали ощущаться как часть его самого. Руки, стянутые хомутом, время от времени начинало ломить, потом отпускало, потом снова ломило — но даже эта боль была уже не острой, а ленивой. Как будто и она утомилась.

Хуже всего было с мыслями.

Они не то чтобы путались — просто не держались. Разбегались. Он хватал одну, доводил до середины — и терял. Вспоминал Бельского. Потом Храпова. Потом вдруг отчего-то — мать в шерстяной кофте, склонившуюся над ним в детстве. Потом понимал, что мать умерла много лет назад, а он сам сидит не дома и не в детстве, а в бетонной норе, привалившись затылком к стене, и это знание не пугало, а раздражало — как раздражает навязчивая, но уже слишком слабая боль.

Пить хотелось невыносимо.

Голод ещё можно было обмануть, заглушить, заставить отойти на второй план. Жажду — нет. Она жила в нём как отдельное существо, сухое и злое, с каждым часом отъедавшее куски внимания, памяти, воли.

Он машинально облизывал губы — хотя знал, что бесполезно. Раз или два пробовал ловить капли, нащупывая стену и подставляя ладонь туда, где, по его расчёту, могла идти вода, но не дотянулся, да и расчёты, как выяснилось, уже мало на что годились.

Когда за дверью наконец послышались шаги, он