Стёртый - Роман Никитин - Страница 32

сделать заказ на продукты. Нет, мне удобнее так. Записывайте: хлеб белый, два батона. Молоко Можайское, три и два процента, в стекле, четыре бутылки…

Она диктовала список — долгий, подробный, явно для кого-то, кто почему-то не может или не хочет ходить по магазинам сам. Диктовала и думала, вспоминая свою оплошность в недавнем разговоре: может быть, в самом деле пора в отпуск? Не в Тбилиси, конечно. Поближе.

Новый день — новое ничего.

Ничего не делай, ничего не касайся, ничего не предпринимай. Гуляй, если хочешь. Покупай, что хочешь. Жди вечера.

А весь день — вот он, в твоём полном распоряжении.

Сегодня она проснулась поздно, явно после десяти. Полежала, глядя в потолок. Встала, накинула растянутую футболку-оверсайз и прошлёпала босиком на кухню — она же часть довольно большой гостиной. Не как в частном доме, конечно, но для городской квартиры весьма приличной.

Сварила кофе и проглотила, не ощущая вкуса. К этому напитку она себя так и не приучила. А чая в доме не было — кажется, позавчера ещё кончился. Да и разве ж это чай…

Дальше по установленному порядку. Душ. Одежда. Диван. Телевизор — всё, как обычно.

Вот телевизор ей нравился. Большую часть каналов она попросту не понимала, на иных не хватало знания языка. Но музыкальные — а такие тут тоже имелись, и не один — это то, что надо.

Ей всегда нравилось танцевать. Не теми «переходами», что пытался вбить в неё нанятый мамой хореограф — тот ещё не упускал случая полапать её за маленькую девичью грудь, — а по-настоящему весёлые, красивые в своей чувственности танцы. Испанские, например. Или из Ост-Индии, от которых в животе бабочки.

По телевизору чувственности хватало. В счёт разнообразия, впрочем.

Минут через сорок она поняла, что хватит. Выключила телевизор и направилась к себе в комнату — готовиться к моциону. Обедать она могла бы и дома, благо есть заказ еды, но в последнее время полюбила кушать в маленьких ресторанчиках, которыми Цветной бульвар — вот ведь название! — был утыкан весьма плотно.

Она села перед зеркалом, сбросила футболку и посмотрела на своего зазеркального двойника. Двойник сидел ровно.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально. — Катарина пожала плечами. — Ты как?

— Тоже нормально. — Кейт улыбнулась. — Вчера он даже не стал меня звать к себе.

— Пьяный?

— Нет. — Кейт покачала головой. — Задумчивый какой-то. Иногда бывает.

— Ты его не раздражай, — посоветовала Катарина. — Может, не самый благочестивый джентльмен, но по сравнению с другими, что мы с тобой знаем, — ангел.

— Да уж… — Кейт вздохнула. — Ангел.

Катарина исчезла. В смысле — не двойник исчез из зеркала, а именно она, её подруга, которую Кейт обрела, когда пропала из той подворотни в Портсмуте и переместилась в другой порт…

Она поёжилась. Об этом этапе своей жизни Кейт старалась не вспоминать даже наедине с собой.

Снова бросила взгляд на отражение.

Худая — хоть и ест, как не в себя. Рёбра, вон, пересчитать можно. Грудь маленькая, но хотя бы не висит, как у иных уже в девятнадцать. Талия… ну, есть. Не осиная, конечно. Шрам над пупком — это уже из этого мира, из портовой Одессы. Когда ей объясняли, что ещё раз так, нечистая, придёт на работу — вырежут ей матку.

Она тогда подумала: а вдруг в самом деле здесь это могут? Нет, просто пугали. Но с тех пор в каждые регулы держит себя в полной чистоте и на таблетках.

Она поёжилась и принялась приводить себя в порядок. Макияж она освоила быстро, словно пользовалась местными штучками всю жизнь. От природы огромные, серо-голубые глаза почти не требовали участия — лишь поправила линию ресниц да накидала совсем лёгкие тени. Шея, плечи, всё остальное — давняя рутина, внимания не требует.

Когда из зеркала на неё глянула не битая жизнью Катарина, а молодая девчонка — и так не уродина, а теперь и вовсе милота милотой, — она поняла, что пора.

Оделась в повседневное, запрыгнула в свои любимые мягкие ботинки, которые здесь смешно называли кроссовками, и вышла из дома, дежурно кивнув консьержу на выходе. Тот сделал вид, что кивнул в спину, хотя смотрел на задницу. Ну или нет.

На Цветном бульваре было людно. Она любила этот район — здесь всегда что-то происходило. Уличные музыканты, лотки с горячей выпечкой, дети на самокатах. Она шла медленно, разглядывая витрины, и думала о том, что Москва — странный город. Слишком большой, слишком шумный, слишком быстрый. Но в нём можно было затеряться. И никто не спросит, кто ты и откуда.

Проходя мимо цирка, она заметила, что афиша сменилась. Вместо анонса теперь висело приглашение — с разноцветными буквами и явно старомодно одетыми комедиантами на плакате. Вывеска гласила: «Весь этот циркъ». Именно так, с твёрдым знаком на конце, который — она знала из уроков языка — в России отменили больше ста лет назад.

— Цирк из прошлого? — спросила она сама себя. — Интересно.

И не заметила, как ноги сами понесли её к кассам.

Билет достался на плохое место — высоко и у прохода. Но ей даже понравилось: так арена казалась меньше, а представление — более камерным, что ли.

Дома цирк был совсем другим. Она помнила шатры на окраине города — когда удавалось выехать к тётке в Гэмпшир, конечно; в Портсмуте ни о каких зрелищах не стоило и мечтать. В шатрах выступали силачи с гирями, скакали лошади с перьями, бросали вверх разноцветные кольца жонглёры в смешных костюмах. Воспоминания были яркими, как цветной сон, но нечёткими — словно в детстве у неё было плохое зрение.

Здесь всё чётко и ярко. И, надо отдать должное русской цирковой культуре, выглядит просто потрясающе.

Циркачи поражали её такими трюками, что иной раз Кейт казалось, будто она смотрит не живое выступление, а смонтированный кинофильм из ненастоящих актёров. Акробаты прыгали на высоту в четыре роста. Единственный, но невозможно сильный атлет крутил, держа зубами, бревно с подвешенными на нём гирями. Комедианты почти без слов смешили публику так, что хохотали даже те, кто местного языка не знал, — вон, угольно-чёрные эфиопы двумя рядами ниже заливаются чужим гортанным смехом.

А когда на тончайший, натянутый струною трос ступила воздушная танцовщица — миниатюрная девочка в полосатых чулках… Кейт так и просидела всё её выступление, открыв рот. И чуть не заорала, когда погас свет и гимнастка рухнула на арену — чтобы аккуратно спуститься на невидимой глазу поддержке.

Она вышла из фойе цирка, отмахиваясь от продавцов сувениров, всё ещё под