Станция Степная - Владимир Дмитриевич Цыбизов - Страница 6

забором из толстых досок и завел злого пса, которого днем держали на цепи, а на ночь спускали с привязи.

Когда началась коллективизация, Краснобаева раскулачили и сослали на Север за попытку повредить колхозу «1 Мая», который тогда только что делал свои первые шаги на пути к зажиточной жизни. Какова была его дальнейшая судьба, никто в поселке и на станции не знал.

Дом заняли под детские ясли, а затем здесь устроили детдом. Когда фронт приблизился, детский дом эвакуировали в глубокий тыл. Дом опустел. Его заняла одна воинская часть, после нее другая, потом здесь некоторое время жили беженцы. Когда ушли и беженцы, дом занял Телегин: железнодорожный дом, в котором он жил до того, сгорел от зажигательной бомбы. Впрочем, Телегин, как мы уже знаем, занимал всего лишь одну комнату. Он был одинок, и ему не требовалось многого.

Телегин подошел к воротам и толкнул калитку. Она открылась со скрипом. Чувствовалось, что калиткой пользовались редко.

Колька

Когда Телегин с геологами скрылся в калитке и та, звякнув щеколдой, захлопнулась, из дверей соседней мазанки выскочил мальчик лет одиннадцати, подбежал к забору и уткнул веснушчатый, курносый нос в щель. Чувствовалось, что любопытство – главная черта его характера. Его черные глазенки с любопытством забегали по двору и остановились на геологах. Те как раз поднимались на высокое скрипучее крыльцо дома.

От этого интересного занятия мальчика оторвала мать, выглянувшая из дверей мазанки.

– Коля, сбегай за хлебом, – сказала она, протягивая сыну деньги и хлебные карточки.

Мальчик с неохотой оторвался от щели. Взяв деньги и карточки, он сказал:

– Я за Васькой Потаповым зайду, вдвоем веселее.

– Ладно, только быстрее возвращайтесь, а то опять пойдете на путя пушки смотреть, да под поезд попадете…

– Охота нам лезть под поезд, чай, не маленькие.

– Ну, ну, беги. Смотри, карточки не потеряй. Дяде Пете возьмешь на день, а на наши – на два дня. Не перепутай.

– Не впервой, знаю… – солидно протянул Колька, старательно складывая карточки вместе и зажимая их в кулак. – Ну, я пошел…

Так говорил его отец, уходя на работу. Правда, он, Колька, идет не на работу, а в магазин за хлебом, но это тоже важное дело. А подрастет немного – на работу устроится, матери помогать будет. Да он и сейчас помогает ей за стрелками ухаживать…

Колька поддернул коротенькие штанишки и направился через дорогу к такой же, как и у них, мазанке с подслеповатыми окошками – там жил его друг Васька Потапов.

Мать посмотрела ему вслед и тяжело вздохнула. Штанишки поистрепались, рубашонка тоже. И босиком все время бегает, еще ногу поранит о стекло или палец собьет о камень. А где обувку взять, одежонку? Придет зима – и одеть не во что… Все проклятая война наделала. А ведь как хорошо стали жить перед самой войной. И дом – полная чаша, и муж был жив… А теперь она вдова, все имущество погибло в огне, даже сына не во что одеть. Что было в тот день на нем, то и донашивает. Одна надежда на помощь от дорпрофсожа…

Наталья Чекалова постояла у порога еще немного, а потом вошла в мазанку. Здесь она с сыном живет недавно, всего вторую неделю. Сразу же после того, как сгорел их дом, она с Колей и Телегин перебрались в краснобаевский дом. Но Чекаловой не понравилось там. Да и что хорошего в этом доме? Комнаты огромные, пустые, неуютные, стекла повыбиты… Придет зима – дров не напасешься, в холоде насидишься… Другое дело – мазанка. Ее и построить можно быстро и отопить не так трудно будет.

И Наталья взялась за дело. Ей помогли соседи. Телегин, который сам не имел семьи, сильно привязался к Коле и старался помочь Чекаловой во всем, в чем мог. Потаповы тоже принялись строить себе мазанку. Вскоре новые жилища были готовы, и погорельцы перебрались в них.

В мазанке Чекаловых было две комнатушки. Несмотря на занятость Натальи, там всегда было чисто и опрятно.

…Наталья подошла к плите и принялась за стряпню. Кухонная утварь принадлежит соседям. Своего у Чекаловой лишь чугунок и пара покореженных сковородок, которые она нашла на пожарище.

Женщина хлопотала у плиты и иногда посматривала на часы-ходики, висевшие в другой комнате: завтрак готов, а Кольки все нет.

– Опять, наверно, на путя пошел, ветрогон, – сердито пробормотала Наталья, глядя через подслеповатое окошко на улицу. – Совсем отбился от рук без отца. Пусть только придет…

Очевидно, Кольке угрожали страшные кары, судя по нахмуренным бровям матери и резким движениям полынного веника, которым она принялась подметать глиняный пол комнатушки. Подметя пол, она присела на табуретку, соображая, что надо еще сделать по дому. В этот момент в дверях показался Колька с хлебом.

– Вот. Все руки оттянул, еле донес.

– А почему так долго? – спросила мать строго.

– Ждали, пока хлеб привезут. Возчик говорил, прошлую ночь немцы пекарню разбомбили. Пришлось, говорит, по частным домам хлеб печь.

Колька посмотрел на мать. Она нахмурилась: и когда эти бомбежки кончатся?

Он отломил корочку от буханки, сунул в рот и с возбуждением продолжал, жуя хлеб:

– А мы с Васькой хлеб подавали, так нам без очереди отпустили. А то бы еще пришлось стоять в очереди. Ох, и тяжелые буханки!

Мать смотрела на сына, и все гневные слова, которыми она хотела встретить его, исчезли сами собой. Она ласково сказала, глядя на сына:

– Где тут чей?

– Вот это наш, это дяди Пети. Смотри не перепутай.

– Не перепутаю. Где карточки?

– Вот.

И Коля разжал кулак. На потной ладошке лежали смятые карточки. Мать взяла их и спрятала под подушку на топчане.

– Мам, можно на улицу? – спросил Коля, переминаясь с ноги на ногу и с нетерпением поглядывая на дверь.

– А завтракать?

– Я после завтрака…

– Ладно. Мой руки и садись за стол.

Коля вымыл над стареньким тазиком руки, поливая себе изо рта, вытерся полотенцем и чинно уселся за стол. Мать поставила перед ним тарелку с жареной картошкой, отрезала хлеба.

– А сама что же? – спросил Коля, беря ложку.

– Ешь, ешь, я успею.

Коля насупился, посмотрел в тарелку и принялся завтракать. Слова матери напомнили ему об отце: мать всегда отвечала ему теми же словами, когда он, приходя с работы и садясь за стол, спрашивал, почему она не наливает себе супу или щей. Впрочем, долго думать о грустном он не мог. Торопливо глотая картошку и хлеб, он посматривал то в окно, то в дверь, которая была открыта.

– Ты что вертишься, точно на иголках? –