Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл - Страница 43

имя.

Затем я подавила вопль, потому что он начал выдирать страницы из брошюры.

«Твоё» пролетело мимо меня, и я схватила его, видя только цвета, нежные оттенки желтого и лаймового. Лицо моего отца сделалось огромным и нависло надо мной, и я сунула смятую страницу ему в руку, закрыла глаза. Я слышала его звериное дыхание и звук рвущейся бумаги, а сама вспомнила, как он запретил мне снова встречаться с мальчиком из соседского дома, потому что тот не был католиком. Я знала, что это ради моего же блага, но все равно долго лежала ничком в саду и рыдала, а когда рядом со мной села бабочка, я разорвала ее, как мокрую бумажку. В том, как отец уничтожил брошюру, ощущалось нечто похожее, и я расплакалась, не успев совладать с собой.

– Тихо! – я почувствовала, как он схватил меня за плечо. – Покайся пред Господом – ты это читала?

Я открыла глаза и увидела на полу слово «святится», словно мозаику из кусочков, которые соединяешь, потому что они подходят друг к другу по цвету. Я посмотрела на отца и не смогла заговорить, потому что взгляд мой привлекла вздрагивающая на его черепе вена.

«Свят тот, кто поступает свято», – подумала я, и подумала бы о чем угодно, лишь бы прикрыть скользкую поверхность своего разума, ибо теперь я видела, что скрывается под нею, и там был мой отец, он лежал на полу, и сердце его разорвалось. Я подумала: тогда остались бы мы с Майком вдвоем, и только он спас бы меня от уныния, худшего из грехов, мы были бы просто мы.

– Да помогут тебе небеса, дитя! – крикнул отец. – Не лги! Ты читала эту мерзость?

– В некотором роде, – промямлила я. – Ну, не читала, просто любовалась цветами. Это искусство.

– Искусство! И ты называешь это искусством? – он продолжал орать.

Наверное, я опять стала хитроумной, как в детстве, когда иной раз думала, что могу определить, когда он смягчается. Это, а еще тот факт, что брошюры больше не было; мысли, которые она во мне питала, исчезли; моя немота прошла, и я чувствовала колоссальное облегчение, пусть и дрожала. Казалось, все снова в порядке.

– Да. Ну, это действительно искусство. В некотором роде, – проговорила я.

– Кто тебя этому научил? Твой дружок? – завопил он и толкнул меня так, что я отлетела к противоположной стене. Потом, рыдая, убежала в спальню, и одеяло на кровати промокло насквозь ко времени, когда я выплакалась. Целый час там просидела, обдумывая все, что записала. Мне тогда-то и пришло на ум все записать, потому что сестра Клэр заставляла людей записывать все, что с ними происходит; она говорила, это помогает. Я знала, что смогу все записать, если отец заговорит со мной.

– Пожалуйста, прости меня, – сказала я, когда спустилась вниз.

Он отрешенно глядел на сад за окном. Через некоторое время повернулся и кивнул.

– Я тебя прощаю. Я знаю, ты действовала по недомыслию. Но больше никогда так не поступай, если не хочешь меня убить.

И я опять сбежала в свою комнату, но на этот раз улыбалась.

В нашем доме теперь спокойно, и я чувствую себя в каком-то смысле чище, потому что все записала. Я сейчас перечитаю, чтобы проверить, какой эффект производит текст, и, наверное, Майку покажу, когда он заберет нас с мессы. С другой стороны, есть вещи, о которых он не должен знать, пока мы не поженимся. Он все увидит, когда я поставлю точку. Придется переписать, прежде чем я это куда-нибудь пошлю – если вообще пошлю, – ведь я знаю, что усилия, затраченные на написание, не должны быть видны. А они, конечно, заметны: каждый раз, когда я колебалась в самом начале параграфа, на пере скапливались чернила, и слова выделяются на общем фоне. Они выглядят так, словно их вписал кто-то другой.

Запаковано

Лицо мальчика трепыхалось внутри полиэтиленового пакета. Пакет надувался и оседал, словно умирающее сердце, в ритме тяжелого и частого дыхания ребенка, чьи легкие, похоже, отказывались втягивать сгустившийся пар. Его глаза под полиэтиленом выглядели серыми провалами, полными тумана. Когда он в отчаянии разевал рот, пакет прилипал к лицу, влажный и тугой, делая его похожим на упакованную, еще не совсем дохлую рыбу.

Это не было лицо его сына. Спеша в актовый зал, Кларк яростно потряс головой, чтобы выкинуть из нее видение. Оно могло воплотиться в жизнь, но Питеру хватило сообразительности и силы, чтобы разорвать пакет камнем, прежде чем попытаться его снять. Он оказался сильнее, чем… Кларк поспешно тряхнул головой и вошел в зал. Нельзя отвлекаться. Питер выжил, но не благодаря виновнику случившегося.

Собравшиеся школьники вскочили на ноги и умолкли. Кларк двинулся по боковому проходу, и запоздалый стук откидных сидений походил на последние капли завершающегося ливня. Где-то посреди приглушенного хора нервных покашливаний кто-то шуршал полиэтиленом. Когда он с ними разберется, они побоятся дышать без разрешения. Сделав пять решительных шагов, он оказался на сцене. Коротко кивнул преподавателям и повернулся к ученикам.

– Сегодня кто-то надел мальчику на голову полиэтиленовый пакет, – сказал он. – Я думал, вы все понимаете, что пришли сюда, чтобы научиться быть мужчинами. Я думал, что даже те из вас, кто в академическом смысле не блистает, научились отличать хорошее от плохого. Очевидно, я был неправ. Что ж. Если вы ведете себя как дети, можете не сомневаться, что и к вам будут относиться так же.

Школьники зашевелились; раздался шелест пластика. Кларк услышал, как за его спиной некоторые учителя напряженно подались вперед. Пусть протестуют, если им так хочется. До той поры, пока он в этой школе главный, ему и устанавливать дисциплину.

– Вы все будете стоять молча, пока виновный не сознается.

Перед ним тянулись ряды голов над воротами зеленых форменных костюмов, становясь чем дальше, тем меньше. Ближе к середине зала он разглядел голову Питера. Совсем забыл удалить его, но было уже слишком поздно. В любом случае, мальчик выглядел не столько раздосадованным оплошностью, сколько смущенным отцовским поведением. Не подумал ли он, что Кларк так относится к ученикам просто потому, что Питер – его сын? Вовсе нет; три года назад Кларк использовал тот же прием, когда кто-то бросил петарду одному мальчику в капюшон дафлкота. Хотя правонарушитель так и не объявился, Кларк был доволен, зная, что наказал его вместе с остальными.

Головы напоминали бильярдные шары, разложенные на сукне. То и дело какая-нибудь начинала беспокойно покачиваться, но тут же замирала, стоило Кларку устремить на нее пристальный взгляд.