Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл - Страница 40

случае приблизительное представление. (Так-то лучше!) Даже Библию иногда можно читать как художественное произведение, если не напрячь мозги. Мне повезло, потому что с Библией меня познакомил отец, а не один из тех учителей, которые пытаются внушить ученикам, что ее не надо понимать буквально. Но нынче зло весьма коварно. Оно принимает формы, которые в Библии не описаны. Оно проникает через почтовый ящик, в простом коричневом конверте с маркой за три пенса.

«От Майка», – подумала я, услышав, как что-то упало в ящик. Я была на кухне, готовила завтрак отцу. Майк – мой парень, первый и единственный, с которым все всерьез. От него до меня всего лишь несколько автобусных остановок, но мы часто обмениваемся письмами, потому что я успокаиваюсь, читая их в течение дня. И мой отец больше не настаивает на том, чтобы их открывать, потому-то Майк все больше становится моим парнем. (Конечно, я не назову его Майком, если отправлю это куда-нибудь; на самом деле, он в истории не появится, если я не заставлю.) Короче, я убавила огонь на плите и отправилась за письмами.

– Наша? – спросил из своей комнаты отец, имея в виду почту.

– Да так, ерунда всякая, – ответила я, так как сперва показалось, что и впрямь ерунда. Простой коричневый конверт на мое имя, без обратного адреса. – Просто какая-то реклама.

– Избави нас от рекламы, – выдал отец на удивление неудачную шутку, как случается время от времени. Думаю, всем мужчинам свойственно желание кого-нибудь шокировать, даже Майку, хотя у него отличная выдержка. Я бросила конверт на кухонный стол и отнесла отцу омлет. Балую его по выходным; в те дни, когда работаю, успеваю только нарезать грейпфрут.

А вот конверт я ему не отнесла. Не знаю, почему – я, конечно, испытывала угрызения совести и твердила себе, что не хочу его беспокоить.

– Прости, – сказала я. – Выбросить его?

– Ну да, если только внутри нет чего-нибудь полезного, – ответил отец.

На нем не было халата, поэтому я оставила поднос у двери в комнату, однако он высунул голову в коридор и улыбнулся мне. Он часто так делает, и его волосы обычно торчат во все стороны, образуя серебристый нимб; как будто фигура на витраже ожила ради возможности улыбнуться. Не думаю, что это богохульное сравнение. Я спустилась вниз и съела собственный завтрак, а конверт все это время лежал передо мной, дожидаясь своей очереди.

Искушение – ужасная вещь, потому что оно проникает в мысли и устраивает там кавардак. Я то тянулась к конверту, то отдергивала руку. Понимаете, я начала думать, что кто-то прислал мне рекламный проспект с перечнем тех штуковин для любовных утех, чье распространение пытаются пресечь. Подумать только, кому-то недостаточно таинства брака! Я знаю, что мы с Майком все сделаем как надо. И все же меня настораживал тот факт, что я не могла предугадать, сколько успею увидеть до того, как порву содержимое конверта в клочки или отнесу отцу, который поймет, как поступить. Я уже хотела выкинуть его нераспечатанным, только вот подумала, что пора бы вести себя как подобает взрослой женщине; и все же голова моя от таких мыслей гудела.

– Итак, прямиком в уста адовы, – сказала я себе, схватила конверт и вскрыла его, затаив дыхание. Вытряхнула содержимое и так ахнула, что пришлось затаить дыхание на случай, если отец услышал.

Не то чтобы меня полностью успокоило то, что я обнаружила. Это была брошюра в переплете из мягкого черного материала, который переливался на свету. На ощупь он напоминал мех. Я вздрогнула, потому что под такой соблазнительной обложкой вряд ли таились страницы с невинным содержанием. Потом зажмурилась, открыла брошюру вслепую и…

«Нас». И это было все: единственное слово на странице, написанное изящными розовато-лиловыми буквами на более темном фиолетовом фоне. Это было странно – и даже более чем странно, потому что слово в последнее время постоянно вертелось у меня в голове: мы, наша, нас. Не думаю, что места в дневнике хватит для разъяснений, если я хочу довести свой рассказ до конца. Помню, я задалась вопросом, все ли страницы такие, и нет ли на них слов, которые мне не следует читать. Так или иначе, я собралась с духом и перевернула страницу.

Следующим оказалось «Введи», перламутрово-розовое на розовато-лиловом фоне. Я уставилась на него, потому что цвета показались мне красивыми и умиротворяющими, как рисунок в восточном стиле на нашем чайном сервизе. Потом страницы замелькали в моих руках. Пришлось остановиться, но не потому, что я углядела какое-нибудь неприличное слово, а потому что цвета начали пульсировать перед глазами, как в сломанном калейдоскопе.

И я чуть не забыла наполнить ванну для отца. Наверное, это показывает, насколько брошюра, скажем так, прельстила меня. Но я в тот момент не понимала, что происходит. Побежала наверх и открыла краны.

– Прости, папа, – крикнула через стенку. – Зачиталась.

– Уверен, ты не виновата, – ответил он. – День надлежит тратить с пользой.

Я услышала, как он ставит поднос на лестничную площадку, пока закрывала воду. Я отнесла его в кухню и, пока мыла посуду, задумалась.

«Наш», – повторяла я в мыслях снова и снова. Так и работала брошюра, запуская когти прямо в мозг, и все только начиналось. Чтобы побороть смятение, я стала думать о находке как таковой. Она напомнила мне сборник стихов, который как-то раз показал Майк. Там было кое-что такое, что мне читать не положено, и он извинился. Но кое-какие стихи выглядели просто словами, красиво разбросанными по странице, и я подумала – может, брошюра из той же области? Кому что нравится, конечно. Я даже вообразила, что Майк мог прислать брошюру в подарок!

От себя иной раз защититься невозможно. Это потому, что мы врем сами себе. Я должна была дождаться, когда отец спустится вниз, и показать ему брошюру, но решила, что от ее прочтения вреда не будет. На моих детских качелях сидела птица и чистила перышки, а сад от росы сверкал, будто звездное небо. Мысль о том, чтобы послушать птичьи трели и почитать, показалась мне привлекательной. Так что я села за стол и стала медленно знакомиться с брошюрой с самого начала.

Слово «должникам» заставило меня нахмуриться. «Не оставайтесь должными никому ничем», – пришло мне на ум, хотя брошюра, похоже, намекала на что-то другое. Но я сказала себе, что слово не имеет значения; художнику просто понадобился некий темно-синий узор на сиреневом фоне.

Кто же мог создать эту штуковину? Вот мысль, которая шокирует меня больше всего, но, быть может, этот человек был обманут самой