Солдат Донбасса - Александр Крештоп - Страница 4

последующие визиты никак не смог добить. А ведь старался…

Тут и переночуем. Ждать до рассвета. Заодно договорились о подносе наших вещей.

Поднос — это когда твои вещи тащат на себе весь путь другие люди. В некотором роде барство. Почти как у первого покорителя Эвереста, которым все восхищаются. На самом деле за ним тащили вещи больше сотни шерпов.

Расклад, куда идти поточнее и что делать, дал местный командир одного из отрядов, Профессионал. Здоровый детина, добрые глаза и крепчайшее рукопожатие. Какого аспекта военного дела ни коснётся — везде был специалистом. За людей трусился так, что из других отрядов завидовали. Профессионал сам на передок ходил, спал с парнями в одной норе. Не отсиживался. Единственно, чуток своеобразный был, хоть тут все такие, броник ни в какую не надевал. Нашёл себе кевларовый бушлат. Реально на вид советская фуфайка, прямо стильная немного, но с бронезащитой от осколков. В нём и ходил. И с ружьём. Так в нём и погибнет месяца через четыре, в том же районе. Камикадзе влетит в машину, на которой Профессионала будут отвозить в сторону передовой. У него вырвет кусок туловища в районе груди от взрыва в том месте, где должен был быть броник. Говорят, что если б в нём был, может, и выжил бы. А может, и нет. Если бы у бабушки были кукушонки, она была бы дедушкой, как сказал император.

Карты на телефоне так и не получилось обновить. Придётся по старинке. Вся десятилетняя война по старинке. Только дроны появились и, конечно, сильно поправили правила и реальность.

Так и не узнав, где клозет, вышел на улицу оправиться. Послушал воздух. Война уже рядом, собственно, мы уже в ней. То подальше, то совсем близко, слышались звуки залпов и прилётов. Сварог снова что-то интересное куёт на своей наковальне, извлекая потрясающие, леденящие сердце звуки.

Скоро рассвет, а мы ещё не спали. Быстро помолясь о семье и жене, падаю на изношенный матрас, заботливо выданный местным старшим. Перевалочная такая база на зоне, камера на штук двадцать двухъярусных шконок, буржуечка в углу. Хостел полевой.

* * *

Как-то ночью, на рассвете

Я очнулся ото сна.

В тучах марева и дрёмы

Обнимал во сне отца.

И сказал, что не обижу,

Не предам свою родню.

Что трудами, что любовью

Буду мстить врагам земли.

Мстить трудами и любовью…

До чего ж смешно сказал.

Но ведь так и есть… с любовью

Лишь бы сил хватило мне.

* * *

Отец мой уже в тридцать семь лет получал пенсию. Я чуть стеснялся признаться, что отец пенсионер. Мне-то было лет пять. Он потом долго работал. Порой по много смен без выходных. В шахте. И ещё моё детство совпало с тем, что он, взрослый самодостаточный мужик, столкнулся с распадом своей страны. Подкосило его. Выпивал. Мать рычала, а он всё равно выпивал. До самого конца. Смысл работы его я не понимал. И значимость тоже. Чёрт их знает, что они там под землёй делают. Только помню, фильмы-то уже западные были и в сознание моё незащищённое вносили смыслы, как-то в автобусе спрашиваю маму на ушко:

— Мам, а что эти дяди, геи, что ли? Чё они глаза все накрасили себе?

В автобусе нашего региона мужики после смены в шахте действительно имели глаза подкрашенные, будто карандашом косметическим веки обвели.

— Это уголь, сынок, в глаза въедается, с работы они, — отвечала мама, ласково улыбаясь.

Надо сказать, что много лет спустя, я сам неоднократно ходил с подведёнными глазами по контуру. И, признаться, гордился этим: с работы, значит. Угольная пыль впитывалась в кожу, никаким мылом за раз не смыть. И в лёгкие, никаким лекарством не почистить. На всю жизнь.

Самых главных праздников у нас было два. День Победы и он, самый мозолистый. День Шахтёра. Даже Новый год не так праздновали. День Шахтёра — святой праздник был. На тот момент статистика смертности у нас в шахте была такая, что больше шахтёров гибло только в Китае. За год как после маленькой войны потери. И перед спуском каждый о семье думал, даже если ржали от хохм и смешных историй, всё равно мысли про дом. Можно и не вернуться сегодня. И не возвращались. Кого током убивало, кого присыпало. А порой просто, вопреки всем расчётам инженеров и геологов, то газ, то масштабное обрушение многотонными кусками породы. И места жидкого могло не остаться от человека. Говорят, что это Шубин, дух шахтный такой. Типа Лешего или Водяного, только подземный. Он вроде как в глубине шахт живёт и всех, кто не уважает его правила, убивает. В будущем, когда я сам работал, пару раз слыхал от старых шахтёров фразы типа:

— Не кричи, а то Шубин придёт и будет худо.

Это, собственно, и всё правило обитания в подземельях русских. Не шуми, не мешай или не буди Шубина.

Но я думаю, что сказки всё это.

Папа мало что рассказывал, всегда сам старался всё делать. Мотоцикл починить? Сам. Ворота переварить? Тоже сам. И огород прополоть. И свиней сам забивал. Всегда кинжал в сердце загонял. Его и соседи, и знакомые звали. Мало кто умел. Ну и другую скотину удивительно умело умерщвлял. Ценили. Тридцать семь лет под землёй проработал. Некоторые столько не живут. Запомнил один рассказ. Он тогда был бригадиром монтажников на шахте. Прибыл к ним новый конвейер. Длинный, на добрый километр или больше, новые двигатели и конструкция. Следом через пару дней приехал изобретатель. Перед спуском в шахту отца вызвали для получения инструкций. Зашёл он в кабинет. Там сидит, значит, этот конструктор. И поляна накрыта.

— Ну что, будем работать вместе. Меня с завода к вам командировали, чтоб помог вам собрать и наладить новое оборудование. Сейчас расскажу, с чего начать, — начал было он.

— А чего там начинать? Онл уже сутки как крутится, работает.

— Как так, его по плану неделю монтировать, а то и две?! — не поверил и удивился командировочный.

— Кому неделю, а кому и суток хватило. — ответил, улыбаясь, отец.

Учёный муж удивлённо поднял трубку телефона и проговорил:

— Бригадир сегодня в шахту не едет. Так отметьте.

Положил, и уже отцу, откупоривая бутылку:

— Ну, садись, рассказывай, как ты так сделал?..

Отец ушёл рано. По крайней мере, для меня. Наш первый сын родился через три недели после его смерти. Папа лежал в больнице, спрашивал у мамы, кто