Снарядный голод - Константин Градов - Страница 6

«Двести пятьдесят без винтовок»

До управления я не доехал и в этот день: на полпути наш состав загнали на запасный путь у большого этапного пункта и велели ждать встречного, а встречный, сказали, будет к утру, если будет. На этой дороге «если будет» прибавляли ко всякому обещанию, и прибавляли не для красного словца.

Этап стоял при станции особым городком — не городком даже, а лагерем, обнесённым канавой и редким плетнём: длинные дощатые бараки, крытые толем, землянки в два наката, коновязи, кухни под навесами. Из труб валил дым, пахло щами, дёгтем, немытым многолюдьем, и над всем этим с утра до ночи стоял ровный гул.

Через этап шло пополнение. Тут его собирали из запасных батальонов, из свежепризванных, из выздоровевших после ран, сколачивали в маршевые роты и гнали дальше, на запад, к тем, кого выбило; и весь этот оборот — прибытие, перекличку, помывку, обмундирование, выдачу, отправку — тянула горстка этапных чинов, замотанных не хуже давешнего коменданта на узле. У ворот стоял, дожидаясь погрузки, готовый уже маршевый эшелон; с другого края лагеря, из бань, гнали новоприбывших — партию мужиков в собственном ещё, домашнем, с котомками, растерянных, оглядывающихся. Одних тут стригли, других грузили, и оборот этот не прекращался, кажется, и ночью.

Делать до утра было нечего. Я вышел размять ноги, и ноги сами понесли на гул — за бараки, на утоптанный плац, где кого-то, невзирая на морось и сумерки, ещё учили.

Учили маршевую роту. Человек двести с лишком стояли на плацу нестройной коробкой — в шинелях не по росту, в обмотках, иные в опорках, — и молодой прапорщик перед ними, срывая голос, гонял их по строевой. Выходило худо. Коробка ломалась на всяком повороте, задние наступали передним на пятки, кто-то ронял поклажу, кто-то оглядывался на меня, чужого. Обычное дело для необстрелянного пополнения — я такого навидался за три года и уже отвернулся было идти обратно.

А потом поглядел на их руки — и встал.

В руках у них были палки.

У всех до единого. Гладкие оструганные палки в рост винтовки, а у иных и вовсе кривые, из того, что подвернулось под руку. Ими двести пятьдесят человек делали ружейные приёмы: на пле-чо, к но-ге, на кра-ул. Деревяшки взлетали вразнобой. Зрелище просилось в балаган, только через неделю по этим людям будут бить настоящим, а отвечать им пока выдали струганное дерево.

— На плечо! — надрывался прапорщик. — Да не суй ты его так, где у тебя приклад, где? Нет приклада — представь, что есть! Пред-ставь себе!

Я подошёл. Прапорщик был совсем юный, из ускоренного выпуска — на погонах чистенькие, не обтёршиеся ещё звёздочки. Заметив подпоручика, чужого, он оборвал команду, подтянулся, доложил по форме: обучает-де вверенную ему маршевую роту, а как её обучать, когда…

— Когда винтовок нет, — договорил я за него.

— Никак нет, ваше благородие. То есть — нет их. — Он махнул рукой, на секунду забыв про выправку. — На всю роту семь штук, и те учебные, простреленные, для приёмов только. По очереди даём в руки подержать, чтоб хоть побывало железо в ладони. Обещали к отправке подвезти. Отправка послезавтра. Не подвезут — так и пойдут. С палками до передовой, а там, говорят, на месте выдадут.

— С убитых, — сказал я.

Он вскинул на меня глаза, испугавшись, что чужой офицер вслух назвал то, о чём тут думали, да не говорили. Я промолчал: чего пугаться. «Выдадут на месте, с убитых» — не его жестокость, а правда этого года, только высказанная в лоб. Впереди убьют — винтовка освободится — подберёт живой. Так пополняли теперь не только людей.

Звали прапорщика Свешников. Он рассказывал торопливо, сбивчиво, как рассказывает человек, которому давно не с кем было поделиться.

— Есть ещё беда, — сказал он и понизил голос, оглянувшись на роту. — Даже коли винтовки дадут, патрон может не подойти. На той неделе привезли ящик японских — Арисака называется, союзники прислали. Хорошая, говорят, лёгкая. Только патрон у ней свой, тоньше нашего трёхлинейного; наш в неё не войдёт. А в цейхгаузе патроны наши, трёхлинейные, японских — ни одной обоймы.

Я потом заглянул к начальнику этапа — спросить про свой встречный. Немолодой, серый, с той же на всех тут печатью бессонницы, он на маршевую роту, про которую я обмолвился, только рукой махнул.

— А, палочники, — сказал он, и по тому, как привычно, обкатанно это у него выскочило, я понял, что слово тут ходячее, солдатское. — Что мне с ними делать прикажешь. Гоню, что есть. — Он ткнул пальцем в разнарядку у себя на столе. — С меня людей требуют к сроку — я даю к сроку. А обучены они, вооружены ли — в бумаге про то графы нет. В бумаге графа одна: отправлено столько-то душ такого-то числа. Вот я её и заполняю. За незаполненную с меня взыщут, а за палки — нет, палки не моя забота, палки — цейхгаузная.

Опять графа. У каждого своя, и каждая заполнена честно. А из честных граф выходила рота с палками.

Чужая рота и чужая власть. Разумнее было отойти.

Но я не отошёл.

Свешников увидел, что я задержался, и спросил тихо, с той поспешностью, с какой хватают случайную помощь:

— Ваше благородие… вы, видать, строевой, обстрелянный. Не подскажете — с чего тут вообще начать? Я в училище три месяца просидел, а рота — вон она. Мне её за неделю ни строю не выучить, ни стрельбе. Хоть чему научить, чтоб не совсем баранами на убой шли?

Ставить его роту я не имел ни права, ни времени. Ответить на один вопрос мог.

— Плацем два дня не трать, — сказал я. — Стрельбе учить нечем. Сначала выясни, кто у тебя уже держит возле себя людей, кому можно доверить оружие и счёт. Потом сведи на одном листе винтовки с их патронами. Хоть не отправишь человека с железом, которое нечем зарядить.

— А как этому научить?

— Смотри на людей. Троих покажу, остальных ищи сам.

К роте я не вышел и команды не принял: проезжему подпоручику ломать людей перед их собственным командиром было бы и глупо, и подло. Мы остались у края плаца.

— На всю ораву разом не гляди. Ищи тех, кто уже сам держится. Вон.

Покуда прочие толклись, переминались и переспрашивали, там и сям оставались люди, возле которых