Смятение чувств - Стефан Цвейг - Страница 22

в его обществе, но тут в дверь тихо постучали. Дверь отворилась, в проеме смутно, подобно тени, обрисовался стройный силуэт. Профессор поднялся, представил:

– Моя жена.

Стройная фигурка приблизилась, подала мне изящную руку, после чего, обернувшись к нему, напомнила:

– Ужин готов.

– Да-да, знаю, – слишком быстро и, как мне почудилось, с нотками досады ответил он. Какой-то едва заметный холодок проскользнул вдруг в его голосе, а как только вспыхнул свет, передо мной уже снова был понурый пожилой профессор, вчерашний бесстрастный лектор, который и попрощался со мной вялым, безразличным жестом.

Следующие две недели я провел в страстной горячке чтения и учения. Я почти не выходил из комнаты, не желая тратить время попусту, даже ел стоя, я отдавался занятиям без удержу, без передышки, почти без сна. И ощущал себя при этом почти что принцем из восточной сказки, который, одну за другой срывая печати с дверей запретных покоев, за каждой дверью находит все больше и больше драгоценностей и яхонтов и, подстегиваемый алчностью, обшаривает эту нескончаемую галерею сокровищниц, горя нетерпением добраться до самой заветной, последней. Вот точно так же и я, очертя голову, бросался из одной книги в другую, и каждая меня захватывала, и каждая не могла насытить: необузданная, неукротимая моя натура теперь ринулась в бескрайность духовного мира. Первое смутное предчувствие этой неизведанной безмерности манило меня столь же неодолимым соблазном, как прежде, еще недавно, полная приключений круговерть большого города, однако к жару соблазна примешивался и холодок мальчишеского страха, что эту стихию мне, быть может, и не одолеть; а коли так, я почти лишил себя сна, отказывал себе в удовольствиях, в общении, лишь бы не отвлекаться, лишь бы не тратить попусту время, ценность которого я еще только учился понимать. Но более всего рвение мое подстегивалось тщеславным желанием быть достойным своего учителя, не обмануть его ожиданий, его доверия, заслужить его поощрительную улыбку, чтобы он чувствовал и понимал меня так же глубоко и сильно, как я его. Ради этой цели я использовал всякий, даже малейший повод: снова и снова пришпоривал я свой еще неумелый, но непривычно окрыленный дух, чтобы ему понравиться, приятно его удивить; стоило ему на лекции или семинаре мельком упомянуть поэта, чье творчество было мне незнакомо, я сразу же после занятий кидался в разыскания, лишь бы уже назавтра щегольнуть новыми познаниями на дискуссии. Мельком высказанное пожелание, едва замеченное остальными, для меня становилось приказом: так, к примеру, одной вскользь оброненной реплики относительно вечно дымящих студентов оказалось достаточно, чтобы я тут же бросил зажженную сигарету и раз и навсегда отказался от порицаемой им привычки. Слово его, подобно слову евангелиста, было для меня и закон, и благодать; все существо мое, непрестанно начеку, жадно ловило малейшее, даже неосознанное, изъявление его воли. Всякое слово, каждый жест я хватал на лету, чтобы дома со всею страстью изучить добытое и уложить в копилку души; признав его, единственно и только его своим вождем, я в то же время с лютой нетерпимостью видел теперь во всех однокашниках лишь врагов, опередить и превзойти которых от меня каждый день, снова и снова, яростно требовала моя неукротимая ревность.

То ли он почувствовал, сколь много для меня значит, то ли необузданная моя натура пришлась ему по душе, как бы там ни было, но мой учитель уже вскоре стал выделять меня среди прочих. Он руководил моим чтением, выказывал мне, новичку, почти до неловкости очевидное предпочтение во время совместных дискуссий, да и вечерами, весьма часто дозволяя навещать его дома, он охотно проводил со мной время в доверительных беседах. Обычно в таких случаях он любил снять с полки книгу и что-нибудь почитать мне вслух – тем своим чистым, звенящим голосом, который в минуты душевного волнения поднимался на тон выше; то могло быть стихотворение или сцена из трагедии, или какое-нибудь особо сложное, спорное для толкований место. В эти первые две недели упоительного восторга я познал о сущности искусства больше, чем за все прежние свои девятнадцать лет. И этот – всегда слишком краткий для меня – час дружеской беседы мы всегда были только наедине. Около восьми раздавался тихий стук в дверь – его жена напоминала об ужине. Но сама больше в комнату ни разу не зашла, вероятно, исполняя его указание нам не мешать.

Так прошли две недели, донельзя насыщенные, жаркие недели раннего лета, пока однажды утром яростное мое трудовое рвение вдруг не лопнуло, как разорвавшаяся от натуги стальная пружина. Учитель, кстати, меня об этом предупреждал, советовал не надрываться, а, напротив, иной раз устраивать себе денек передышки и выбираться на природу – и вот его предостережения нежданно сбылись: с тяжелой головой я пробудился утром от тяжелого сна, и буковки колкой булавчатой чехардой запрыгали у меня перед глазами, едва я раскрыл книгу. Раболепно послушный любому слову наставника, я тотчас решил исполнить его совет и в череду неустанных трудовых дней вклинить день отдыха и развлечений. Выйти я решил сразу же, поутру, впервые хоть как-то осмотрел симпатичный, местами весьма старинный город, отсчитав не одну сотню ступенек, взобрался, чтобы размять отвыкшее от физических усилий тело, на церковную колокольню, а уж оттуда, со смотровой площадки, углядел в окружающем изумрудном раздолье серебристое мерцание небольшого озерца. Выросший на побережье северянин, я с детства пристрастился к плаванию, и именно сейчас, на верхотуре колокольни, откуда даже колышимая зелень окрестных нив казалась рябью на водной глади, меня обуяло – словно навеянное ветрами моей родины – неодолимое желание с головой окунуться в блаженную, освежающую прохладу излюбленной мною стихии. Отобедав, я быстро разыскал купальню и, едва бросившись в воду, с наслаждением ощутил радость и энергию своего тела, позабытую за истекшие недели силу и гибкость рук; за каких-нибудь полчаса солнце и ветер, лаская и холодя мою кожу, превратили меня в прежнего буйного молодца, хоть в шутку, хоть всерьез готового к драке, а то и жизнью рискнуть из-за дурацкой шалости; упоенно плескаясь и фырча, я вмиг запамятовал все книги и все науки на свете. С присущей мне одержимостью отдаваясь незаслуженно забытой страсти, я часа два отводил душу, радуясь новой встрече с водной стихией, раз тридцать нырнул с мостков, дважды переплыл все озеро туда и обратно и все еще не утолил свой пыл. Отдуваясь, играя мускулами, я нетерпеливо оглядывался в поисках еще какого-нибудь развлечения, жаждая вытворить что-то совсем уж лихое, особенное и рискованное.

И тут со стороны женской купальни донесся характерный толчок –