Смотритель маяка 4 - Артём Град - Страница 11

вроде сносно. По крайней мере во время застолья меня хвалили, особенно бабушка.

С первой клавиши где-то внизу инструмент издал звук, больше похожий на стон старого корабля, который медленно идет на дно. Глухо и как-то безнадежно.

— Ну, допустим, — пробормотал я. — Звук-то есть! С него и начнем.

Боцман, который до этого с интересом наблюдал за процессом, сидя на краю стола, слегка повел ухом.

Я зацепился за колок этой низкой струны и начал медленно, с чувством, подтягивать. Крутил по миллиметру, прислушиваясь. Для начала надо было хотя бы придать ей натяжение, потому что сейчас она просто трепыхалась.

Пассатижи соскользнули с колка, ударив по чугунной раме. Струны взвизгнули пронзительным звуком, который буквально прошил комнату. Боцман вздрогнул всем телом. Его уши синхронно прижались к затылку, а сам он, припав к полу, посеменил в сторону двери.

— Не вынесла душа поэта, да, Боцман — бросил я коту, продолжая крутить.

В голове всплыли какие-то смутные обрывки из детства. У деда была гармонь еще военная. И он все время жаловался, что там не звучит одна нота, очень важная, по его словам. Нота Ля.

— Гармонь… — проговорил я вслух — Гармошка! У меня же есть ориентир, чтоб его!

Я сходил на кухню и вернулся с губной гармошкой, которую принесло приливом с книгами и часами.

Гармошка, это, по сути, набор фиксированных стальных язычков. В отличие от пианино, где струна может растянуться или провиснуть, в ней пластины зажаты в корпусе. Он выдает конкретную частоту, много частот.

На корпусе гармошки мелким шрифтом было выбито: «A-minor». Для музыканта это значит «ля-минор». Для меня это означало «технический паспорт изделия». Значит, инструмент настроен в определенной тональности, и я могу использовать ее как точку отсчета.

Я приложил гармошку к губам и, плотно прикрыв пальцами почти все отверстия, оставил открытым только одно. Резкий выдох — и в тишине кабинета раздался одинокий, чистый тон. Это был мой идеальный камертон. Так мне казалось до второго продува той же ноты.

— Хм, а в чем дело? — высота ноты менялась от того, сильнее я дул или слабее.

Победная радость сменилась прагматичным анализом проблемы. Чтобы получить примерно одинаковую частоту на всем протяжений, надо дуть спокойно и одинаково каждый раз. И даже так звук не гарантировал точности.

— Даа, Володя, — прошептал я. — А дед ведь гнал в музыкальную школу. Нет же, лужи мерить и кораблики мастерить было приятнее.

Я нажал на клавишу пианино, которая, по моим прикидкам, должна была соответствовать этой ноте. Снова прозвучало что-то невнятное. Я взялся за колок и начал подтягивать прикипевший металл. Спокойный выдох в гармошку, четверть оборота, проверка, снова выдох.

В какой-то момент два звука — один из моих легких, другой из черного ящика — слились в один ровный, плотный гул. Я почувствовал почти физическое удовлетворение, как будто забил идеально гвоздь.

Дальше дело пошло по шаблону. Правда, на соль-диезе я чуть не впал в ярость. Эта нота в строе гармошки и в моем понимании пианино почему-то наотрез отказывались дружить. Я крутил колком туда-сюда, пытаясь «поймать» звук, но он всё равно оставался каким-то… косым. Кроме того, он даже в гармошке звучал каждый раз по-разному. В итоге я решил оставить проклятый соль-диез приблизительным.

И вот я выстроил целую октаву и решил проверить звучание аккордов в ней, это, когда не меньше трех звуков сразу.

— Давай, музыка, лейся — пальцы продавили три клавиши от ноты «До» вверх. Бедный Боцман, что попривык уже к странности происходящего, поднял шерсть на загривке.

— Не нравится? — я почесал щетину на щеке — Мне тоже. Что-то не так.

Мой стратегический просчет был в том, что губная гармошка не способна давать одинаковый строй. Выдохи разной интенсивности и усталость металла самой игрушки. Все это искажало настройку тем больше, чем дальше я двигался.

Все, что я действительно мог, это настроить точно одну ноту. И от нее самостоятельно откладывать какие-то интервалы, на что у меня музыкальных знаний не хватало. Но гармошка дала одно — каркас. Грязненько, но все же пианино обретало некий образ инструмента, а не ящика с проволокой.

— Пробуешь новое оружие? — раздался за спиной голос Мирель. — На Боцмане работает!

Русалка заботливо подняла кота на руки, когда тот подбежал жаловаться.

— Сам страдаю! — я улыбнулся девушке, что стояла возле выхода на лестницу — Но бросать работу на полпути не хочется.

— Эта коробка выдает так много звуков. — добавила она — Иногда они похожи на музыку!

— Иногда. — пальцы легонько стучали по клавишам — Иногда и я похож на русалку.

И тут я вспомнил. Вспомнил про способность Мирель. То пение, которым она усыпляла, обладало поразительной точностью. Она не знала нот, не понимала, что такое аккорд или соль-диез, но её слух явно был лучше моего и даже губной гармошки. Это нужно было использовать.

— Слушай, — я посмотрел на неё, и нажал случайную ноту. — Как тебе?

Русалка скорчила гримассу. Я немного подкрутил колок

— А теперь? — молоточек дернул струну

— Хм, звучит будто приятнее. — неприязни на лице Мирель не было.

— Отлично! А давай найдем ему пару? — я ткнул третью клавишу от первой, образовав терцию.

Мирель снова скривилась и замотала головой.

— Неет, ужасно.

Подтянув вторую струну и ориентируясь на мимику девушки, я настроил почти идеальный консонанс!

— Мирель! У меня к тебе предложение, — работы было много, а план обещал результат — Ты можешь помочь настроить эту коробку!

Мирель прищурилась

— Для этого надо будет слушать каждую белую палочку?

— И даже черные, и до победного!

— То есть, ты решил испытывать свое оружие на мне? — она сложила руки на груди — Не устраивает!

— Понимаю! Тогда давай обмен — я уже знал, что предложу русалке.

— Жареная рыба не подходит!

— Не подходит однозначно. — ухмылка тронула мои губы — А личный летательный костюм?

Мирель взвизгнула от радости.

— Правда?

— Конечно, но сначала ящик!

— Идет! — русалка как отрезала и села рядом возле инструмента.

Процесс превратился в своеобразный танец. Я нажимал клавишу и медленно, почти незаметно, крутил колком. Мирель стояла рядом, закрыв глаза, реагировала внутренним ощущением.

Она не говорила «выше» или «ниже». Она просто морщилась, когда звук был грязным, будто только что лизнула лимон. Но как только нота вставала на место, она расслаблялась, а на губах появлялась легкая улыбка.

— Стой! — коротко бросала она. — Вот здесь еще подтяни.

Так мы проработали еще два часа. Мои грубые руки в мозолях крутили тяжелые стальные колки, а она, как живой камертон, фильтровала каждый звук. Это была странная синергия: инженерный расчет и природный