Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников - Страница 62

Переживание за родных в Ольговке и в Кременном, сострадание к эвакуируемым, понимание нужд бойцов – все это было формой «проживания» чужой беды. «Война» является классическим травматическим событием, которое может сломать личность. Однако у Миши мы наблюдаем феномен посттравматического роста. Столкновение с ужасом не привело его к апатии или отчаянию, а, напротив, раскрыло в нем невиданные ресурсы.

Михаил ощущал неразрывную связь со своим сообществом – семьей, земляками, бойцами. Это чувство общности, или «сопричастности», стало для него внутренним моральным императивом. Его идентичность расширилась от «я» до «мы».

Психологический портрет Михаила – это портрет человека, достигшего высот личностного развития в самых нечеловеческих условиях. В его лице сошлись проактивность, эмпатия, альтруизм и чувство общности, усиленные посттравматическим ростом. Он не был сверхчеловеком; он был цельной, гармоничной личностью, чья внутренняя сила и нравственный стержень проявились в момент наивысшего испытания. Его история – это пример того, что настоящий героизм коренится не в отсутствии страха, а в глубокой человечности и осознанном выборе в пользу добра и долга

Зов крови

Позывной. Он живой. Лифт в ад. Голос из бездны. Дорога. Сибирь. Четверо из пятёрки. Самое тяжелое дело на свете. Зов.

Когда есть ранения, травмы и прочие проблемы со здоровьем, человек идет туда, где ему окажут медицинскую помощь. У меня была немного травмирована рука, и кровь сочилась из-под повязки. Я пришел в медпункт. Там находилась женщина зрелых лет – медик. Позывной «Багира». Она оказала мне помощь: обработала рану, остановила кровь и сделала перевязку. Мы разговорились. Багира рассказала мне свою историю. История грустная. Материнская. Но заслуживает того, чтобы о ней написать.

Несмотря на то, что рассказ написан в художественном стиле, эта история настоящая. Ее финал еще не закрыт. Призываю всех, кто сможет чем-нибудь помочь, сделать это. Прочитав этот рассказ, вы поймете, что Багире нужна помощь. Очень нужна. Прошу, в случае, если у вас окажется такая возможность, обратиться в редакцию, выйти на меня или Багиру и сделать все возможное, чтобы этот вопрос закрыть.

Рассказ военного медика с позывным «Багира»

Меня зовут Багира. Откуда у меня такой позывной? Просто захотела быть Багирой. Черной, молчаливой, скрытной, сильной. Как та пантера из мультика. Она ведь не просто хищница, она – мудрая, она – тень в джунглях, знающая все тайны. Мои джунгли – это палаточный городок, глина под ногами и бесконечное небо, прошитое трассами. Здесь у всех свои позывные: «Хлыст», «Бекас», «Куба»… Мой звучит странно и красиво. Меня здесь уважают, любят. Говорят, я всем помогаю. Не знаю, почему. Я просто стараюсь. От души.

Я медик. По документам – Татьяна Викторовна. По призванию – Багира. А по ночам, когда стихает гул генераторов, я – просто мать. Мать, которая ищет своего сына.

Сегодня нужно помочь в столовой, значит, я в столовой. Чищу картошку, мешаю кашу в котле. А потом опять в санчасть. Руки делают свое дело, а голова – свое. Она всегда там, в прошлом, в том дне, когда все рухнуло. Это моя форма молитвы. Монотонный труд, запах медпрепаратов и мысленный зов: «Дима, я здесь. Я близко. Держись».

Мой старший сын, Серкин Дмитрий Андреевич, был мобилизован 22 октября 2022 года. Попал под Донецк, в 1439-й полк, в ту самую «Первую славянскую бригаду». Мы переписывались, когда была связь. Его короткие сообщения: «Все нормально, мам. Держись». Я держалась.

А в марте 23-го его не стало. Не погиб – пропал. Во время боя. Позиции заняли. А их – никого. Ни живых, ни мертвых. Мне сказали: «Пропал без вести». А потом в голосе официальных людей послышалось: «Скорее всего, погиб».

Но я знала. Я знала с той же неоспоримой уверенностью, с какой много лет назад в роддоме мне принесли чужого ребенка. Помню тот яркий свет, усталость, разрывающую тело, и медсестру, которая протягивает мне сверток: «Вот ваш сын, Татьяна Викторовна».

Я посмотрела на это личико и сказала: «Это не мой ребенок». Медсестра, Маша, опешила: «Как так? Вы только отходите от наркоза, вам кажется».

«Нет, – упрямо повторила я. – Это не мой. Моего я знаю». Она потом, смеясь, рассказывала, как заглянула в бирки из родильного зала, – и правда, перепутали. Мне принесли моего, и я сразу, сердцем, узнала его.

Так и здесь. Когда мне сказали, что Дима погиб, внутри что-то крикнуло: «Ложь!» Это был не голос надежды, не отчаяние. Это было знание. И чувство. Материнское, животное чувство, идущее из самых глубин. Я чувствовала его жизнь, как чувствую биение собственного сердца. Он был жив. Я в этом не сомневалась ни секунды. И сейчас не сомневаюсь.

Начались дни, похожие на кошмарный лифт, который курсирует между отчаянием и яростной решимостью. Я звонила. Каждый день. Во все инстанции. Военкоматы, Министерство обороны. Один и тот же ответ, как заевшая пластинка: «Без вести пропавший. Уточняем. Ждите».

Ждать? Как можно ждать, когда твой ребенок, возможно, в беде? Я рыскала в Интернете, в телеграм-каналах. Это был мой личный спуск в преисподнюю. Смотреть на лица чужих солдат, на разбитую технику, на пленных… и искать в этих кадрах глаза своего сына.

И однажды я их увидела. Короткое видео. Группа измученных, грязных ребят. И он. Мой Дима. Взгляд его был пустым, потухшим, но это был он. Я узнала бы его в тысяче лиц. Я сохранила видео, сделала стоп-кадр. Доказательство. Он был в плену.

Я передала информацию в Министерство обороны. Меня вежливо поблагодарили и просили ждать. А потом, в мае, случилось невероятное. Мне позвонил незнакомый номер. С той стороны. Мужской голос, без эмоций, сообщил: «Серкин, 1982 года рождения, находится в плену».

У Димы 83-й. Но это была одна секунда расхождения. Они дали номера документов. Я просила фотографии, видео – хоть что-то еще. Не дали. Но и этого хватило. Я снова пошла в Минобороны. «Смотрите, – говорила я, – ваш без вести пропавший 83-го и их пленный 82-го – это один человек! Вы не понимаете?»

Стали выяснять. И в конце августа 2023 года пришло официальное письмо. Он был жив. Находился в плену. Сердце зашлось от смеси ужаса и облегчения. Он жив. Но что с ним? Как он?

Я больше не могла сидеть дома. Четыре стены давили на меня, тиканье часов звучало как приговор. Я пробивала все двери. Оставляла заявки везде: Минобороны, Госуслуги, комитеты солдатских матерей. Я говорила: «Я медик. Хочу туда, ближе к нему. Могу быть полезной».

Мне предложили контракт. Сказали: «Поедете как доброволец». 30 ноября 2023 года я уехала из дома. Мне дали проездные документы, билеты. Официально я еще не числилась в штате, была каким-то призраком при армии. Но я ехала. Навстречу сыну.

Меня определили в подразделение «Сибирь». База только восстанавливалась. Холод, палатки, запах свежеспиленного леса